Лилит Рокс – Ордефлейк: Выбор Двух Роз ТОМ-I (страница 14)

Воздух в классе, казалось, загустел. Карл не ответил сразу. Он отложил ручку, медленно откинулся на спинку стула и глубоко, со звуком, вздохнул. Это был вздох не раздражения, а тяжёлой усталости от вековой ноши, от необходимости снова и снова объяснять то, что лучше было бы скрыть.

– Тифлинги… – начал он, подбирая слова с осторожностью хирурга. – Это не раса, не народ. Это клеймо. Проклятие крови. Мы – плод союзов людей и… существ из миров, которые ваши сказки называют Нижними, Адскими, Запредельными. – Он произнёс это без пафоса, просто как констатацию неприятного медицинского факта. – Полукровки. Ублюдки. В каждом из нас идёт война двух природ. И мы наследуем… сувениры от нашей нечеловеческой родни.

Он замолчал, его взгляд упал на его собственную руку, всё ещё затянутую в тонкую чёрную кожаную перчатку. Пальцы слегка пошевелились, будто помня о том, что скрыто.

– Координация чуть лучше. Регенерация… быстрее. Видим в темноте как кошки. Мелочи. Но есть и цена.

И тогда он начал снимать перчатку. Это не было драматическим жестом. Это было медленно, почти нерешительно. Сначала он освободил большой палец, затем, один за другим, остальные. Кожа, которая обнажилась, заставила Елену затаить дыхание.

Это не было обожжённой или гниющей плотью. Это было что-то иное. Кожа на тыльной стороне его ладони и вдоль пальцев до самых ногтей была мертвенно-бледной, фарфоровой, почти прозрачной. Сквозь неё проступала сеть тончайших, тёмно-фиолетовых, почти чёрных прожилок, которые не были похожи на вены. Они были слишком правильными, слишком геометричными, словно узор инея на стекле или трещины на древнем фарфоре. Они слегка пульсировали под кожей, живя своей собственной, нечеловеческой жизнью. Ногти были необычно длинными, узкими и острыми, цвета старого серебра.

Это не было уродством в привычном смысле. Это было странно, неземное красивое и отталкивающее одновременно. Казалось, его рука была выточена из осколка ночного неба и примороженного льда. Это была рука существа, а не человека.

– Видишь? – его голос прозвучал тихо, без эмоций. – Цена родства. Отпечаток иной крови, иной физики. Это нельзя скрыть полностью. Только… замаскировать. – Он повертел кистью, и странный свет из окна заиграл на прозрачной коже, заставив тёмные прожилки на мгновение вспыхнуть, как проводка под напряжением. – Вот кто я на самом деле, Елена. Не учитель в смокинге. А это.

Елена сглотнула, заставляя себя удержать взгляд на его руке. Отвести глаза было бы малодушием, предательством того хрупкого доверия, что он ей сейчас показал. Эта странная, инопланетная красота его кожи завораживала и пугала одновременно.

– Тогда… – её голос звучал тише, чем она хотела, – почему вы не в «Ордефлейке»? В той школе для… для таких, как вы?

Реакция была мгновенной и леденящей. Вся мягкость исчезла с его лица. Его янтарные глаза, только что такие уязвимые, сузились, став острыми и пронзительными, как лезвия. Вся его поза напряглась.

– Откуда ты знаешь это название? – его вопрос прозвучал резко, почти рывком, нарушая тишину класса. Это был уже не голос Карла, а голос кого-то другого – настороженного, опасного.

Елена от неожиданности отступила на полшага.

– Мама… Мама хочет меня туда перевести. После семестра.

Что-то в его глазах сорвалось с цепи. На долю секунды по его лицу пробежала чистая, неконтролируемая паника – дикий, животный страх, который он тут же, с видимым усилием, подавил. Но след остался в чуть расширившихся зрачках, в резкой складке между бровями. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию, и взял её руку. Его пальцы в тонкой перчатке были неестественно прохладными, почти холодными, но держали её крепко, будто боясь, что она уйдёт или растворится.

– Елена, слушай меня, – его голос стал низким, срочным, почти конспираторским. – Эта школа… «Ордефлейк» – это не просто школа. Это крепость, лаборатория и фильтр. Она не для людей. Никогда не была. Туда отправляют таких, как я, чтобы нас «доучили», «цивилизовали» или нашли нам… применение. А людей, которые попадают туда случайно… – он замер, подбирая слова, и в его глазах промелькнула тень настоящей боли, – их переделывают. Стирают то, что было. Вписывают в новую реальность. Из неё нет обратного пути. Ты войдёшь туда одной, а выйдешь… или не выйдешь вовсе… совсем другой.

– Что вы имеете в виду под «переделывают»? – прошептала Елена, и её собственный голос дрогнул от нарастающего ужаса.

– Я… – он сжал её руку сильнее, его взгляд метался по её лицу, будто он искал способ объяснить необъяснимое. Внутри него, казалось, шла борьба. – Я не могу допустить этого. Понимаешь? – В его голосе прозвучала отчаянная решимость. – Хочешь, я… я попрошусь туда? Временным преподавателем? Чтобы быть рядом. Чтобы я мог… защитить тебя. Я…

Его слова, полные жертвенной готовности, были грубо оборваны. В дверь чётко, настойчиво постучали три раза. Звук прозвучал как выстрел в напряжённой тишине.

Карл резко отпустил её руку, отпрянув, как будто их застали на месте преступления. Его лицо снова стало маской – сдержанной, профессиональной.

– Войдите.

Дверь открылась, и в класс вошёл мистер Карноветти. Учитель музыки, всегда элегантный и спокойный, замер на пороге, его взгляд быстро перешёл с напряжённого лица Карла на смущённую Елену. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения – лишь лёгкая, профессиональная учтивость.

– Извините, что прерываю. Карл, когда освободишься, загляни ко мне, пожалуйста. Важный вопрос.

– Конечно, – кивнул Карл, его голос был ровным, но безжизненным.

Мистер Карноветти бросил на Елену ещё один быстрый, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло что-то, похожее на сожаление или предостережение, и вышел, тихо закрыв дверь.

Когда они снова остались одни, напряжение не спало, а лишь видоизменилось.

– А он? – не удержалась Елена. – Мистер Карноветти… он тоже?

– Нет, – покачал головой Карл, и в его голосе снова появилась горькая нотка. – Он – человек. Настоящий. Он… выбрал сторону. Нашу. По крайней мере, делает такой вид. Но это опасно. Опасно для него.

Елена кивнула, понимая, что под словом «наша» он подразумевает не людей. Она сделала движение, чтобы уйти, но он снова остановил её, теперь уже обеими руками, взяв её ладони в свои. Его лицо было бледным, почти суровым, а в глазах бушевала внутренняя буря.

– Елена, подожди. Я должен сказать тебе это. Сейчас. Потому что потом… может быть поздно. – Он замолчал, и в тишине было слышно, как он пытается совладать с дыханием. Его палец в перчатке нервно, почти судорожно провёл по её костяшкам. – В субботу. После отбора… я хотел всё объяснить. Хотел сказать тебе… кто я. И что со мной происходит с тех пор, как ты здесь.

Он зажмурился на секунду, словно собираясь с силами.

– С первого мгновения, как ты вошла в класс… ты стала наваждением. Я не могу думать ни о чём другом. Твоё лицо, твой голос, твой страх, твоя сила… – его слова лились теперь потоком, срываясь с губ, полные отчаянной искренности. – Это звучит как безумие. Возможно, это и есть безумие. Но я… я видел тебя. Во снах. Ещё до того, как ты переехала сюда. Как будто твоё появление было написано где-то в моей крови, в этих самых прожилках! И теперь… – его голос сорвался на шёпот, полный неподдельного ужаса, – теперь я понимаю, что зашёл слишком далеко. Что моё внимание, мои чувства… они как якорь. И я боюсь, что уже потянул тебя за собой. В свою тень. В мир, из которого нет выхода. Ты не должна была этого касаться. Я не должен был позволять…

Он не закончил. Просто стоял, держа её руки, его взгляд был полон такой нечеловеческой тоски и вины, что у Елены перехватило дыхание.

Она стояла, парализованная. Воздух в классе казался ледяным. Запах мела, пыли и старого дерева смешался с едва уловимым, холодным ароматом, исходившим от него – запахом зимнего леса и старых страниц. Его признание, одновременно страстное и пугающее, висело между ними материальной, почти осязаемой гранью. Границы, которые она знала, рушились на глазах: учитель и ученик, человек и монстр, безопасность и опасность, реальность и сон – всё сплелось в один тугой, неразрешимый узел. Он не предлагал ей любовь. Он предупреждал её о пропасти, в которую падал сам и в которую, по его словам, теперь тянул её. Ловушка, о которой он говорил, уже захлопнулась. И глядя в его полные отчаяния янтарные глаза, Елена с ужасом понимала, что он прав. Пути назад уже не было. Она стояла на краю чуждого ей мира, и единственная рука, протянутая к ней из темноты, принадлежала тому, кто, возможно, и был источником этой самой темноты.

Глава 6. «Выбор жюри»

Слова Карла, тяжёлые и неотвязные, звенели в ушах Елены, как набат, когда она шла в актовый зал. «Из которой нет выхода…» Она чувствовала себя так, будто только что поставила ногу на край пропасти и отпрянула в последний миг, но тяжесть падения всё ещё тянула её вниз.

Марфа и Юрий уже ждали на сцене. В зале пахло пылью и старым бархатом.

– Что-то ты долго? – спросила Марфа, её голос прозвучал громко в пустоте.

– Мне нужно было… поговорить с мистером Ньютоном, – ответила Елена, избегая глаз друзей. – Юрий, давай репетировать. Времени почти не осталось.

Она не стала ничего рассказывать. Мысли были вязкими и путанными. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на тексте, перед глазами вставала его рука с призрачными прожилками, а в ушах звучал его сбивчивый, отчаянный шёпот.