Лилит Рокс – Ордефлейк: Выбор Двух Роз ТОМ-I (страница 15)

Юрий, перевоплощаясь, начал сцену на балконе. Его голос приобрёл ту самую страстную интимность, которая так поразила всех на отборе.

– …Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством;

Она и так от зависти больна,

Что ты её затмила белизною…

Он смотрел на неё снизу, и в его глазах горел настоящий огонь. Но для Елены это был лишь спектакль. Картина из окна, разговор в классе, его признание – всё это было реальнее любой шекспировской страсти.

– Елена, дальше твои слова! – подсказала Марфа с галёрки.

Тишина затянулась. Елена стояла на импровизированном балконе, глядя в пустоту. Текст, выученный назубок, вылетел из головы. Слова смешались в бессмысленный комок.

– Я… не помню, – тихо сказала она.

Она спустилась со сцены, её шаги гулко отдавались в пустом зале. Юрий и Марфа обменялись встревоженными взглядами и подошли. Марфа протянула смятый листок с текстом.

– Вот. Дыши. Всё нормально.

– Спасибо, – Елена взяла листок, не глядя.

– С тобой всё в порядке? – осторожно спросил Юрий. Он положил руку ей на плечо, и его прикосновение было тёплым, весомым, реальным – полной противоположностью ледяным пальцам в перчатке. Но в его глазах она уловила лёгкую, ревнивую тень. Ему не понравилось, что она снова задержалась с Ньютоном. – Может, на сегодня хватит? Продолжим завтра.

– Да… Вы правы. Давайте отложим.

Она набрала номер мамы. Та приехала через двадцать минут, и они молча ехали домой. Ужас от признания Карла начал отступать, уступая место другой, более простой и горькой эмоции – чувству обмана. Он говорил о снах, о наваждении, а через час после этого репетировал сцену смерти и поцелуя с Глорией. «Где здесь правда?»

За ужином царило гнетущее молчание. Мама украдкой наблюдала за дочерью.

– Ты какая-то странная сегодня. Что в школе?

– Ничего особенного. Репетируем. – Елена ковыряла вилкой еду. – Сегодня не сложилось, перенесли на завтра.

– Понятно… – мама не стала давить, но её взгляд был оценивающим.

Она отпила воды и, отставив стакан, сказала ровным, деловым тоном:

– Я сегодня говорила с директором. Он дал все документы для перевода. Решено: после твоего дня рождения ты переезжаешь в «Ордефлейк».

Елена уронила вилку. Звон металла о тарелку прозвучал оглушительно.

– Но это же через неделю! – её голос сорвался на крик.

– Самое время попрощаться со всеми здесь, – невозмутимо ответила мать, вставая и начиная собирать посуду. – Подготовь вещи. После дня рождения – переезд. Это не обсуждается.

Елена смотрела ей вслед, чувствуя, как почва уходит из-под ног. «Они переделывают… Из неё нет обратного пути…» – слова Карла эхом отозвались в памяти. Она вскочила и убежала в свою комнату.

Подойдя к окну, она увидела, что в доме напротив горит свет. Карл ходил по комнате из угла в угол, снова что-то яростно доказывая по телефону. Его лицо было искажено гневом или отчаянием. И вдруг он резко остановился, повернулся и взглянул прямо в её окно. Их взгляды встретились через темноту двора. Он не улыбнулся. Он просто смотрел, и в его взгляде читалась та же буря, что и в его жестах. Потом он резко развернулся, вышел из комнаты, и свет погас. Этот немой, полный напряжения контакт был страшнее любых слов.

Следующие дни Елена пыталась вытеснить всё репетициями. С Юрием они отрабатывали сцену на балконе снова и снова. Работа стала отдушиной, способом не думать.

– О, этого и я

Хотела бы, но я бы умертвила

Тебя своими ласками.

Прощай!..

Она произносила слова Джульетты, глядя на серьёзное лицо Юрия внизу, и в какой-то момент ей захотелось рассмеяться – не над ним, а над всей нелепостью ситуации. Она стояла тут, играя в любовь, в то время как её реальная жизнь стремительно катилась в какую-то непонятную, жутковатую бездну.

– Прощай!

Спокойный сон к тебе приди

И сладкий мир разлей в твоей груди! – закончил Юрий, и они оба выдохнули.

– Вау! Вы здорово играете! – захлопала Марфа, подходя к сцене. – Уже почти не отличить от оригинала.

Юрий улыбнулся, и его улыбка в этот момент была лёгкой, без привычной мрачности. Он дружески обнял Елену за плечи.

– Я же говорил, всё получится. Надо было просто поверить.

Этот простой, искренний жест был глотком свежего воздуха. Они вместе посмеялись, собирая вещи.

– Тебя проводить? – спросил Юрий.

– Мы с Марфой хотели в кафе, – сказала Елена, почувствовав внезапную потребность в простом, нормальном вечере. – Присоединяйся.

Юрий с притворным ужасом посмотрел на них.

– А потом, чего доброго, по магазинам затащите? Я знаю ваши девчачьи повадки!

От его комичного ужаса они расхохотались, и на мгновение всё стало как раньше – просто трое друзей после школы. Они пошли в кафе, ели мороженое, и даже Юрий с Марфой перестали ежиться друг от друга, обмениваясь шутками. Это был маленький островок нормальности, за который Елена цепко держалась, чувствуя, как под ногами нарастает трясина.

И вот наступил день финального просмотра. В зале снова сидело строгое жюри. Воздух был наэлектризован.

– Итак, финалистки. Вы готовы? – спросил председатель.

– Абсолютно! – Глория сияла уверенностью, бросив на Елену победный взгляд.

Елена лишь кивнула, чувствуя холодную пустоту внутри.

Первыми вышли на сцену Глория и Карл Ньютон. Когда он появился из-за кулис, Елена почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Он был одет в простой чёрный костюм, лишённый театрального блеска, но его осанка, его молчаливое присутствие сразу забрали себе весь воздух в зале. Он не смотрел в зал, не искал её взгляда. Его лицо было маской безупречной, ледяной отрешённости.

Они начали. Сцена смерти Ромео и Джульетты. Карл играл. Точнее, он демонстрировал. Каждое движение было выверено, каждый вздох – расчётлив. Его монолог о смерти звучал не как крик разбитого сердца, а как холодная, красивая декламация элегии. В этом была своя, страшная красота, красота идеального механизма, лишённого души. Он касался Глории, обнимал её, но между ними не было никакой химии, никакого трепета. Была лишь точная хореография, которую они отрепетировали.

Глория играла с отчаянием и пафосом, но её игра разбивалась о его каменную невозмутимость. Казалось, он даже не видит её, а выполняет абстрактную задачу. Елена почти расслабилась. Это было безопасно. Это не имело к ней никакого отношения.

И тогда наступил кульминационный момент. Ромео должен был упасть, приникнув к уже «мёртвой» Джульетте, и отдать ей последний, прощальный поцелуй. Карл медленно опустился на колени рядом с Глорией, лежащей на импровизированном ложе.

И здесь что-то сломалось. Или, наоборот, проявилось.

Его движение, когда он склонился над ней, было уже не просто жестом актёра. Оно было медленным, тягучим, почти чувственным. Он не просто наклонился – он провёл рукой по её щеке, и движение это было слишком плавным, слишком знакомым. Его пальцы, обычно скрытые в перчатках, сейчас были обнажены, и Елена на расстоянии, как ей показалось, снова увидела бледный отблеск той странной кожи. Он замер на секунду, его лицо в тени, и в этот момент Глория, лежащая с закрытыми глазами, приоткрыла веки.

Их взгляды встретились. И в глазах Глории не было игры. Там было настоящее, оголённое торжество. Ликующий, ядовитый блеск, направленный не в зал, а прямо в него. Взгляд, который говорил: «Видишь? Она там, в зале, а здесь – я. И это я побеждаю». Это был взгляд не Джульетты к Ромео, а охотницы, наконец-то настигшей свою добычу.

Карл не отвёл глаз. Его лицо оставалось непроницаемым, но в том, как он задержался, в микроскопической паузе перед тем, как опустить голову, была какая-то мучительная внутренняя борьба. А потом он поцеловал её. Это не был театральный, символический поцелуй в лоб или щёку. Это был настоящий, плотный, долгий поцелуй в губы. И в его спине, в линии плеч, читалась не страсть, а что-то иное – тяжесть, обречённость, может, даже отвращение, закамуфлированное под долг.

В голове у Елены прозвучал его собственный голос, полный боли и одержимости: «Ты снилась мне каждую ночь…» И этот голос теперь столкнулся с жуткой картинкой перед ней. Где правда? В его отчаянном признании в пустом классе? Или вот в этом, публичном, ледяном спектакле близости с той, кто его ненавидела и желала? Была ли это игра настолько глубокая, что стирала все границы? Или это был его истинный мир – мир договоров, интриг и фальши, где и её образ в его снах был лишь частью какой-то непонятной ей игры?

Ей стало физически дурно. Горло сжал спазм. Она резко отвернулась, уставившись в пол, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. В ушах зазвенело, заглушая последние слова сцены. Этот поцелуй был не просто частью пьесы. Это был посыл. Одновременно и Глории – «ты получила то, что хотела», и ей, Елене – немое, жестокое напоминание о том, как легко слова и сны разбиваются о реальность. В этом молчаливом действе было больше правды о Карле Ньютоне, чем во всех его загадочных намёках и признаниях. И эта правда была отвратительна.

– Отлично! Теперь следующая пара.

Когда их имена объявили, Елена почувствовала, как Юрий легко, но ободряюще толкнул её в спину. «Поехали», – прошептал он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Поднимаясь по узкой деревянной лестнице на сцену, её взгляд скользнул за кулисы. Там, в полутени, стояли две фигуры, словно вырезанные из мрамора противостояния. Глория, ещё в платье Джульетты, прижалась к Карлу почти вплотную. Её лицо, так недавно сиявшее торжеством на сцене, теперь было искажено тихой, но яростной гримасой. Она что-то шептала, её губы двигались быстро, беззвучно, а пальцы впивались в рукав его чёрного пиджака. Она была похожа на разъярённую кошку, пытающуюся приковать к себе внимание большого, равнодушного зверя.