Лилит Рокс – Ордефлейк: Выбор Двух Роз ТОМ-I (страница 11)

И вдруг – преображение. Это было не просто изменение выражения лица. Это было полное перерождение. Напряжение, всегда живущее в его плечах и спине, растворилось, сменившись мягкой, печальной грацией. Его взгляд, обычно острый и насмешливый, стал мечтательным, устремлённым в невидимую даль, полным такой щемящей тоски, что у Елены перехватило дыхание. Он уже не был Юрием. Он был Ромео не шекспировским мальчиком в бархате, а своим, современным, израненным и бесконечно одиноким. И он смотрел на неё сквозь время и пространство, видя в ней не Елену, а свою потерянную, невозможную Джульетту.

Он не стал читать Шекспира. Вместо этого из его груди вырвались собственные, сырые, будто только что родившиеся строки. Голос стал низким, шершавым от сдерживаемых эмоций, доверительным до мурашек.

– О, Джульетта… не имя, а вздох…

Моя тишина в этом вечном грохоте.

Без твоего смеха мир скукожился, стал плоским,

И солнце встаёт пеплом, а не зарей.

Мы обречены. Я знаю. С самого начала.

Но разве это важно, когда между нами

Вспыхивает эта… молния? Она жжёт законы дотла.

Она рвёт все цепи. Даже те, что внутри.

Она ведёт сквозь тьму, где не врут зеркала…

Джульетта… просто дай мне руку. И бежим. Прямо сейчас. Отсюда.

Он не декламировал. Он исповедовался. Каждое слово было выстрадано, выжжено изнутри. Он приблизился. Не резко, а неотвратимо, как прилив. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, насыщенным невысказанным. Елена, заворожённая, парализованная искренностью этого спектакля, не могла пошевелиться. Она была поймана в силовое поле его игры, которая перестала быть игрой.

Он взял её руки. Её пальцы были ледяными, безжизненными. Его ладони обжигающе горячими, сухими, чуть шершавыми. Контраст был шокирующим. Она чувствовала ритм его пульса, отдававшийся в её запястьях, слышала его прерывистое дыхание и оглушительную какофонию собственного сердца. Его лицо приближалось. В его глазах, так близко, она видела не расчёт, а настоящую, неистовую мольбу и боль. Его губы были уже так близко, что она чувствовала исходящее от них тепло…

Удар. Не звук, а взрыв. Дверь в класс с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Карл Ньютон. Он не входил. Он замер на пороге, и его фигура отбрасывала длинную, угрожающую тень. Его взгляд холодный, острый, аналитический как скальпель скользнул по её растерянному, разгорячённому лицу, опустился на её руки, всё ещё зажатые в ладонях Юрия, и застыл там. В воздухе запахло озоном после грозы и ледяным гневом.

– Надеюсь, я не помешал репетиции? – его голос был идеально ровным, почти механическим, но каждый слог был отточен, как лезвие, и звенел скрытой сталью.

Юрий не вздрогнул. Не отпрянул. Он медленно, с преувеличенной почти театральной неспешностью разжал пальцы, освобождая её руки, и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. На его лице снова была маска слегка насмешливая, отстранённая.

– Всё по тексту, мистер Ньютон, – парировал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, вызывающая хрипотца. – Ромео должен быть… убедительным. Чтобы зритель поверил.

– Без сомнения, – отрезал Карл, не меняя интонации. Его янтарные глаза теперь были прикованы только к Юрию. – Юрий, оставь нас. Мне необходимо обсудить с Еленой её роль. Наедине. Последнее слово он произнёс с особой, не оставляющей сомнений весомостью.

Юрий задержал взгляд на Елене. Его глаза задавали безмолвный вопрос: «Тебя оставить? С ним?» В них читалась не ревность, а настороженность, почти предостережение. Елена, всё ещё неспособная к связной мысли, слабо кивнула. Он задержался на секунду дольше, чем нужно, затем резко развернулся и вышел, на прощание бросив на Карла тяжёлый, непроницаемый взгляд, полный немого вызова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, была иной. Не творческой, а тяжёлой, гнетущей. Карл сделал несколько шагов вглубь комнаты, но не садился. Он казался внезапно выбитым из колеи, почти растерянным. Его безупречная осанка слегка сломалась, пальцы нервно перебирали складки смокинга.

– Елена, – начал он, и его бархатный голос впервые зазвучал сбивчиво, с трудом подбирая слова. – То, что было в зале… с Глорией. Ты не должна… ты не должна это воспринимать всерьёз. Это не то, чем кажется. Это… – он замолчал, проведя рукой по белоснежным волосам. – Это сложная, личная ситуация, в которую я втянут. Я хотел бы объяснить. Дай мне этот шанс. Позволь отвезти тебя домой. Мы можем заехать в тихое место, поговорить… без этих стен, без этих масок.

И тогда он совершил невероятный, сбивающий с толку жест. Он быстро, почти порывисто закрыл расстояние между ними, взял её руку ту самую, что только что держал Юрий и прижал её ладонь ко своему лбу. Его кожа была шокирующе, противоестественно холодной, как мрамор в склепе. От этого контраста – после жара рук Юрия по всему телу Елены пробежали мелкие, ледяные мурашки. В этом жесте не было учительского превосходства или расчётливого флирта. В нём была отчаянная, почти детская мольба о доверии, которая испугала её больше, чем любая агрессия.

– Мистер Ньютон, пожалуйста… – она попыталась осторожно, но настойчиво высвободить руку. Её голос дрогнул.

– Просто Карл! – в его восклицании прозвучала неприкрытая, хриплая боль, словно она отказывала ему не в поездке, а в глотке воздуха. – Здесь, сейчас, я для тебя не учитель! Я…

– Карл, – перебила она его, набираясь решимости. – Я уже дала слово Юрию. Мы идём в кино. Я не могу его подвести. Это было бы… нечестно.

Его лицо исказилось. Красивые, выразительные черты на мгновение скривила гримаса, в которой смешались ревность, горькая обида и беззащитность. Он отпустил её руку, словно она стала раскалённой, и его взгляд потух, стал пустым и отдалённым.

– Кино… – он повторил слово без интонации, как что-то чужое и непонятное. – Да. Конечно. Я понимаю. Тогда… до понедельника. На занятиях.

Он вышел, не оглядываясь, и его уход был столь же бесшумным, сколь и болезненным. Елена осталась одна в классе, опираясь о край стола. В голове стоял невыносимый гул: почти-поцелуй, ледяной лоб, горячие ладони, «мы встречаемся», «просто Карл» …

Не прошло и минуты, как дверь снова приоткрылась. Вошёл Юрий. Он не спрашивал, что случилось. Он просто оценивающе посмотрел на неё, и в его глазах она прочитала понимание.

– Всё нормально? Он ничего… не перешёл границы? – спросил он тихо, но чётко.

– Всё… всё в порядке, – соврала она, отводя взгляд. – Просто… я так устала. И насчёт кино… прости, я не смогу. Мама волнуется, да и голова раскалывается. Может, в другой раз?

Он долго смотрел на неё, читая правду между строк её усталого лица и избегающего взгляда. Потом просто кивнул, приняв её отказ без возражений.

– Конечно. Не извиняйся. Но я хотя бы провожу тебя. На улице уже темно, и ты выглядишь так, будто готова рухнуть.

Они шли по опустевшим вечерним улицам Гранады. Разговор был вынужденно лёгким, натянутым. Они говорили о сложностях текста, о возможных декорациях, о глупости жюри о чём угодно, только не о том, что произошло в классе. Напряжение между ними, однако, не исчезло. Оно преобразилось из творческого заряда в тяжёлое, неловкое молчание, изредка прерываемое фразами.

У калитки её дома Юрий внезапно остановился, прервав поток ничего не значащих слов.

– Слушай, – сказал он, и его голос снова стал серьёзным, лишённым всякой игривости. – Будь осторожна. Я говорю не о себе. А о… всём этом. – Он жестом обозначил пространство вокруг, включая школу, отбор, взрослых. – Театр – опасная штука. Он стирает границы между правдой и вымыслом, между ролью и личностью. Люди начинают верить в свои же маски. Не дай себя сбить с толку. Не запутайся в чужих сценариях.

Прежде чем она успела что-то ответить, понять или спросить, что он имеет в виду, он стремительно наклонился. Его движение было быстрым, но не грубым. Он чмокнул её в щёку не в уголок губ, а именно в щёку, мягко, тепло, почти по-братски, но в этой быстроте была какая-то странная нежность. Его губы были мягкими и на удивление тёплыми, и этот контраст с ледяным прикосновением Карла снова сбил её с толку.

– Спокойной ночи – бросил он уже на бегу, разворачиваясь и пускаясь почти бегом в обратную сторону, будто стыдясь этого момента или спеша скрыться от возможных вопросов. Он растворился в сгущающихся сумерках, оставив её стоять у калитки с горящей щекой и кашей в голове.

Дом встретил её звенящей, пугающей тишиной. Записка от мамы на тумбочке. Холодная пицца. Механические действия. Поднявшись в свою комнату, она машинально потянулась к шторам. И замерла.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Всё сложилось в единую, оглушительную картину. Миссис Болтон. Её странный визит. «Мой младшенький». «Вдохновил». Его внезапные исчезновения. Её сосед. Карл жил прямо напротив.

Елена отшатнулась от окна, будто от удара током. Спина ударилась о край кровати, и она почти рухнула на неё.

В окне дома миссис Болтон, залитый жёлтым светом лампы, стоял Карл Ньютон. Не мистер Ньютон в безупречном смокинге, а Карл – уставший, беззащитный. Его белоснежные волосы были растрёпаны, он был без рубашки, в одних тёмных домашних штанах. Бледная кожа его торса в свете лампы отливала мраморной белизной, и на ней проступали странные, тонкие, как паутина, серебристые шрамы отметины, которых не должно быть у человека. Он что-то яростно доказывал по телефону, жестикулируя свободной рукой. Его лицо, обычно спокойное и загадочное, было искажено гневом и отчаянием.