Лили Рокс – Живые игрушки для маньяка (страница 9)

Я знала. И всё равно сердце застучало чаще, как только он произнёс:

– Прости, красавица, но ты знаешь – мне придётся тебя связать. Это ради твоей же безопасности. Я должен убедиться, что "процедура" пройдёт как следует.

Он схватил меня за руку и повёл в общий зал – туда, где стены впитали больше криков, чем воздух способен вынести. В центре стоял тот самый металлический стол. Я видела, как на нём умирали. Теперь – должна была лечь сама.

Он заставил меня лечь на холодную поверхность, жестом приказал не дёргаться. Я подчинилась. И в этот момент в голове возникла мысль: почему я не сопротивляюсь? Я ведь знаю, что он собирается делать. Знаю, что он будет мучить меня. Делать больно. Издеваться. Но я не двинулась. Не сказала "нет". Не дёрнулась.

Я просто лежала и ждала. Потому что боялась. Потому что он был сильнее. Потому что он уже сломал меня настолько, что тело знало своё место. Я ненавидела себя за это – за послушание, за тишину, за покорность.

Он начал привязывать меня – сначала запястья, потом лодыжки. Ремни были крепкие, впивались в кожу, не оставляя ни малейшей возможности пошевелиться. Я оказалась распятой, беспомощной, как насекомое на игле. Он проверил каждую застёжку и кивнул с удовлетворением. Всё готово. Я – готова. Для него.

Первое прикосновение было к внутренней стороне предплечья – неглубокое, почти небрежное. Кожа зашипела, запахло горелым мясом. Я не закричала сразу. Сначала только напряглась, затаила дыхание. Потом из горла вырвался протяжный, низкий стон – он вырвался сам, помимо воли, как будто выдавленный из груди огнём.

Глаза зажмурились сами собой. Голова закружилась. Воздух вокруг словно начал вращаться – то ли от боли, то ли от паники. Мне показалось, что стены начали плавать, а мир крутится с бешеной скоростью, как в карусели, с которой невозможно спрыгнуть.

Меня чуть не вырвало – вкус рвоты поднялся к горлу, горло сжалось, как будто внутри всё начало выворачиваться. Всё тело моментально покрылось испариной, липкой, ледяной, будто изнутри меня полыхнуло пекло.

Голова закружилась еще больше, в ушах зазвенело. Мир вокруг пошёл кругами – стены, потолок, даже воздух будто крутился. Я зажмурилась, вцепилась зубами в губу, пытаясь не закричать. Но внутри всё уже трещало, гулко пульсировало.

И тогда пришли мысли. Беспомощные, истеричные: За что? Почему я? Как же так получилось? Неужели это всё реально? Словно сама реальность треснула, и я упала сквозь неё в чужой ад, придуманный кем-то, кто ненавидит жизнь. И в этом аду теперь была я.

– А-а, – он улыбнулся, – вот оно.

Он любил эти моменты, когда мое тело предавало меня, когда инстинкты брали верх.

Вторая спица вошла глубже – в мягкую часть плеча, где мышцы были нежными и уязвимыми. На этот раз я услышала звук – короткое шипение, будто жареный бекон на сковороде. Мои нервы взорвались сигналами, мозг захлебывался в белом шуме.

– Ты сейчас вся… дрожишь, – он провел пальцем по моей щеке, собирая пот. – Как мышка в капкане.

Я пыталась отключиться, уйти в себя, но боль не отпускала. Она была слишком живой, слишком навязчивой. Краем глаза заметила, что этот гад перевозбудился. Он начал тихонько поглаживать пах, а потом расстегнул ширинку и выпустил свою восставшую плоть.

Я понимала, что его заводит моя боль, и если я буду более стойкой, то он, возможно, потеряет ко мне интерес. А может, наоборот… Будет больше пытать. В такие моменты правда тяжело соображать. Когда от боли скручивает все внутри, мозг просто отказывается работать.

Третье касание – к бедру. Медленное, мучительно ласковое, будто он выводил по моей коже имя собственной боли. Кожа сначала наливалась красным, затем темнела, пузырилась, как будто собиралась взорваться изнутри. Я чувствовала, как ткань плоти послушно поддаётся, трескается, расступается перед раскалённым металлом. Запах – плотный, удушающий – смесь сгоревшего мяса и металла – ударил в нос, и меня стошнило бы, если бы желудок уже не был пуст. Я сглотнула слюну, подступающую к горлу, стиснула зубы так, что в ушах зазвенело.

– Интересно, – протянул он, склонившись чуть ближе, – если я воткну это тебе в живот… ты умрёшь сразу? Или будешь долго истекать кишками?

Он не ждал ответа. Это была риторика. Но в его глазах я увидела не просто безумие. Там было жуткое, детское любопытство. Он действительно хотел узнать. Проверить. Эксперимент ради знания. Как ребёнок, втыкающий палочку в муравейник – не из злобы, а из тяги к пониманию. Только вместо палочки – раскалённая спица. И вместо муравейника – я.

Впервые за всё это время я испугалась по-настоящему. Не боли. Не унижения. А осознания: он не остановится. Никогда. У него нет границ. Нет предела. Ему интересно, как я устроена внутри – и он найдёт способ это проверить.

Он поднёс спицу к моему животу. Я инстинктивно напряглась, мышцы пресса сжались, пытаясь защитить внутренности. Бесполезно, конечно. Какая защита у распятого тела?

– Нет? – он нахмурился, как ребёнок, у которого вырвали игрушку. – Ладно. Сегодня ты и так хорошо поработала.

Он неторопливо повернулся к ведру и погрузил спицу в воду. Металл зашипел, пар с громким звуком рванул вверх, будто духи боли вырывались наружу.

– Завтра, – бросил он, не оборачиваясь, – мы попробуем что-то новенькое.

Он освободил меня от оков и пальцем показал, что я могу идти в свою камеру. Потом он пошел быстро к лестнице. Дверь закрылась. И только тогда я позволила себе задрожать. Ломко, беззвучно. Плечи мелко тряслись, кожа горела, глаза были сухими, как будто все слёзы уже сожгло изнутри. Я хотела прижаться ладонями к ожогам – найти хоть каплю утешения в прикосновении – но не посмела. Не трогай. Будет хуже. Из угла донёсся кашель. Хриплый, с надрывом.

– Держись, – прошептала Вера.

Я закрыла глаза. Держаться… но за что? За надежду? Её тут давно нет. За память? Она стирается вместе с кожей. Осталось только счёт. Один. Два. Три. Пока я считаю – я жива. Пока я считаю – я ещё не он.

Глава 11. Упрямая и сильная

Он пришёл утром. Медленно, как тень, как запах, от которого хочется закрыться, но ты не можешь – он уже внутри. Дверь открылась. Он заглянул. В глазах – никакой спешки. Он смотрел прямо на меня. И сказал:

– Пойдём.

Так, будто у меня был выбор. Будто я могла сказать «нет». Но мы все знали: это риторика. Это маска. Если бы я осталась – он бы вернулся. И забрал бы меня иначе.

Я поднялась. Словно тело отдельно от сознания. Алина тихо коснулась моего локтя. Её пальцы были ледяные.

– Не ходи, – прошептала Алина. Я ничего не ответила. Просто пошла. Будто у меня был выбор не ходить. Если бы она знала, как этот совет нелепо звучит в этих стенах.

Он не касался меня. Просто шёл рядом, будто это я сама решила. Словно мы пара. Словно я его гостья. Словно чай ждёт. Комната была маленькая. Белые стены. Один стол. Два стула. На столе – поднос. Две чашки. Пара печенек. Шоколадка. Всё чистое, почти уютное. Меня мутило от этого «уюта».

– Присаживайся, – сказал он.

Я села. Потому что если не сесть – он посадит. А это будет больнее. Он налил чай. Чёрный. Без сахара. Я не удивилась. Он знает. Он всегда знает.

– Ты давно здесь. Дольше, чем многие. – Он делает глоток. – И я вижу: ты не ломаешься. Упрямая. Сильная. Не дерёшься, но и не сгибаешься.

И я не узнавала его.Я молчала. Смотрела на чашку. На её поверхность. В ней – моё отражение.

Он вытащил из внутреннего кармана фотографию. Я. Улица. День. Я смеюсь. До. Внутри что-то резко сжалось. Холод прошёл по спине. Он следил. Заранее. Выбирал.– Мне это нравится, – продолжал он. – Я… давно тебя приметил.

– Я не выбираю случайных. Мне важно, чтобы человек имел… потенциал. – Он улыбнулся. – А ты – идеальна.

Я смотрела на него, как на змею. Не шевелясь. Он встал. Обошёл стол. Сел рядом.

– Завтра ты пойдёшь со мной ещё раз. Мы продолжим. Я хотела сказать: ты не оставляешь выбора. Он будто услышал.

– Ты можешь подумать, что выбора нет. И будешь права. Но форма – важна. Ты можешь войти с гордо поднятой головой. Или ползком. Мне – всё равно. А вот тебе? – Он встал. Поставил чашку. – До завтра, сильная девочка.

Он ушёл. И комната снова стала белой, холодной, как желудок у мертвеца. Когда я вернулась в камеру, Алина вскинулась:

– Он тебя бил? Трахал? Пытал?

– Нет, – ответила я. – Пока нет.

Она кивнула, но не поверила. А я… я села в угол. Прижала ладонь к сердцу. Оно било медленно, но глухо, как будто под водой. И я поняла: он начал. Сегодня он не пытал меня и не трахал. Он выбрал другой способ ломать. Он режет меня словами. Он готовит к чему-то…

***

На этот раз он пришёл днём. Не ночью, как обычно. Не утром. Днём. Когда в бетонной коробке начинало казаться, будто есть время.

Он выглядел… по-домашнему. В серой водолазке, с аккуратно уложенными волосами. Как будто собирался на встречу. Он открыл дверь. Постоял пару секунд. Сказал:

– Пора.

Я не двинулась. Он не повысил голос, не сделал шаг. Только произнёс, тоном учителя:

– Если ты не пойдёшь сейчас, разговоров больше не будет. Только действия.

И я пошла. Потому что он не блефует. Сегодня он отвёл меня в другую комнату. Не та, где был чай. Эта – просторнее. Ковёр на полу. Кресло. И стены с книгами. Настоящими. И запах. Сухой, библиотечный. Он устроился в кресле, показал мне на пуф.