Лили Рокс – Живые игрушки для маньяка (страница 11)

– Сегодня ты получаешь больше.

Я не ответила. Просто смотрела. Он повёл меня внутрь. Комната – как склад. Пустые стены, бетонный пол. И три девочки. Три. Сидят на табуретах, связанные, глаза завязаны, рты заклеены. Дрожа. Молча. Живые.

– Они новые, – сказал он, обходя их. – Только поступили.

Он положил мне на ладонь планшет. Там – краткие досье. Фото, имена, возраст. 18, 19, 20. Я не могла дышать. Он подошёл сзади. Положил руки мне на плечи. Тихо.

– Ты теперь одна из нас. Я хочу, чтобы ты начала выбирать.

– Что выбирать? – мой голос дрожал.

Он прошептал:

– Кто подлежит работе. Кто – слишком испорчен. Кто – может быть спасён. А кто – должен быть удалён.

Я обернулась.

– Это шутка?

Он только усмехнулся.

– Твоя интуиция хорошая. Я видел. – Он прошёл мимо первой девушки. – У одной из них – диагноз. Психопатия. – Прошёл ко второй. – Одна – лжёт, даже когда говорит правду. – Прошёл к третьей. – А одна просто… слишком добрая. Не выживет. – Он посмотрел на меня.

– Выбери одну, которую мы уберём. Остальные получат шанс. В кресле. – Он кивнул. – Ты же не хочешь, чтобы решал я? Я – холоден. А ты – живая.

***

Я стояла. С планшетом в руке. С потными ладонями. С криком в животе. Девочки дёргались. Пытались освободиться. Пищали через клей. Они чувствовали, что их судьба решается прямо сейчас. Я смотрела на фото. На лицо. И в голове была только одна мысль:

«Если я назову любую – она умрёт. Если я не назову – умру я. Если выберу 'неправильную' – он всё равно убьёт ещё одну. Просто в наказание.» Он подошёл ближе.

– Ну?

Я указала на первую. Не знаю, почему. Просто… назвала. Он улыбнулся.

– Интересно. Та, у которой мама в реанимации. Та, что сама в детстве пережила насилие. Он смотрел, как я бледнею.

– Не волнуйся, – шепчет. – Ты учишься. Это всего лишь первый раз.

Он поднял руку. Щёлкнул пальцами. Девочку утащили за дверь. Без криков. Без объяснений. Я осталась стоять. Он посмотрел на меня.

– У тебя – талант. Настоящий.

Его пальцы скользнули по моему подбородку, заставляя поднять взгляд. В его глазах я увидела то же выражение, что бывает у детей, разрывающих крылья бабочкам – восторг первооткрывателя.

– Знаешь, что я с ней сделаю сейчас?

Я покачала головой. Слюна во рту вдруг стала густой, как клей. Он рассмеялся и начал перечислять, загибая пальцы:

– Сначала я буду трахать ее. И я порву её нахрен так, что она будет молить меня убить её сразу. Потом отдам помощникам – пусть поучатся, как правильно трахают дырявое мясо. Она сдохнет, конечно. От разрыва кишки. Или от шока. Хотя…

Он прищелкнул языком, внезапно оживившись:

– Если выживет – зальём в её задницу цемент. Будет ходить с каменной жопой. Правда, забавно?

Его смех звенел, как бьющееся стекло. А я…

Я выбрала её. Это прозвучало у меня в голове громче, чем его слова. Я указала на неё, когда он спросил: "Кто?" Не потому, что ненавидела её. А потому, что боялась, что он возьмёт меня, если я промолчу.

Теперь её смерть будет на мне. И самое страшное? Он знал это. А мне теперь жить с этим…

Он вышел. Я меня оставили в этой комнате с этими двумя оставшимися девушками, которые не знали о том, что я сделала. Я стояла среди них. И больше всего на свете хотела вырвать себе руки. Стереть себе память. И умереть – той, прежней. Которая ещё не делала выборов.

Глава 13. То, что шевелится за стеной

На следующий день меня вернули в мою прежнюю камеру в подвале. Алина вскинула голову, едва я переступила порог. Вера ничего не сказала – только посмотрела пристально. Они сидели в камере Веры. Я молча вошла к ним и села в угол, не стала ничего объяснять. Потому что не могла. Потому что если они узнают, что я… сотрудничаю – пусть и не по своей воле – они меня убьют.

Я не рассказала, что меня использовали. Что заставили помочь. Что я подписала молчание не чернилами – страхом. Они думают, что я просто была где-то. Может, пытали. Может, ломали. Может, насиловали… Но я сама – теперь часть его игры. Но внутри я не сдалась. Я хочу свободы.

Мы начали рыть. Наш гвоздь стал для нас настоящим спасением. Ржавый, но острый. Мы ковыряли бетон, будто могли его победить. Я – до крови. Потом – Алина. Потом – снова я. Мы чередовались. Иногда просто сидели, уставившись в одну точку на стене. Будто взгляд мог прожечь её.

Вера молчала. Но не всегда. Иногда – во сне – она шептала. Или пела. Как поют дети, когда страшно. Тихо, еле слышно:

– Спи, моя радость, усни…

И тогда мне хотелось реветь.

Гвоздь скрипел, будто не хотел резать. Но мы продолжали. Потому что внутри нас ещё оставалось кое-что. Не вера. Не надежда. Упрямство. Мы больше не просто жертвы. Мы – те, кто копают.

Вера все пела и пела… Иногда ее песня была странная. Без слов. Что-то вроде старой колыбельной, но с чуждым ритмом. Я слышала в ней чужие акценты. Как будто это не её язык. Или не наш мир.

К утру послышался треск. Стенка дрогнула. Не от нашего гвоздя. А сама по себе. Пыль посыпалась. Где-то в бетонной массе что-то шевельнулось. Я отскочила. Алина затаилась.

– Это он? – прошептала я.

– Нет. Это… не он. Там кто-то есть.

Стук. Один. Потом два. Потом тишина.

– Кто-то там за стеной, живой, – выдохнула я. – По ту сторону.

Мы простучали в ответ. Три – пауза – два. Ответ пришёл спустя минуту. Два удара. Потом пауза. Один. Три. Мы переглянулись. С той стороны раздался голос. Хриплый. Осевший. Мужской.

– Есть кто?

Я не поверила. Живой. Мужской. Не он. Другой.

– Есть! Кто ты?

– Я Валентин.

Алина прижалась к бетону:

– Почему он там? Он тоже пленник? Его тоже пытают? Я думала, тут одни девушки…

Пауза. Потом шепот:

– Я знаю, где выход. Знаю… – последовала пауза. Я напряглась. Я реально это слышала или это мой глюк на фоне того, что со мной тут происходило?

– Что ты говоришь? Выход? Где он? Мы можем выйти?

– Есть… Но отсюда невозможно уйти. Я пытался. Я поступил не правильно. Я должен быть наказан.

Сказал, как отрезал. У меня просто не было слов. Одни эмоции. Зачем он вообще сказал про то, что есть выход, когда потом тут же говорит, что выхода нет? Похоже, что у него поехала крыша. Я вздохнула. Не удивительно. А у кто тут не тронется умом?

– Валентин, что они с тобой сделали? – спросила Алина. В ответ только стон. Мы переглянулись.

– Он его порезал, наверное… – предположила я.

– Или просто избили… – сказала Алина. Через какое-то время мы снова попытались простучать. Ответа не было. Только глухая, плотная тишина.

– Он умер? – спросила Алина.

– Или его перевели в другое место, – прошептала я. Мне не хотелось верить в то, что тут жизнь не стоит и ломаного гроша и убивают за какую-то малейшую ерунду. Причем даже не понятно за что именно

– Вот просто так взял и исчез… – пробормотала я растерянно.

Вера подняла голову. Её губы были потрескавшиеся, глаза – сухие.