Лили Кинг – Эйфория (страница 31)

Фен ткнул меня в бок, и я, проследив за его взглядом, заметил человека, державшегося позади всех. Даже ничего не зная о нем, я сказал бы, что он здесь чужой. Вплотную к нему стояли мужчины его возраста и какая-то девочка, но он казался гораздо более одиноким, отстраненным, чем любой из виденных мною раньше местных жителей. В финале церемонии его позвали встать в дверях амбара, но он не двинулся с места. Толпа подбадривала его, но в конечном счете по рукам передали гирлянду из клубней и водрузили ему на шею. Он лишь коротко вскинул голову и, казалось, с трудом удержался, чтобы не сорвать с себя это тяжелое ожерелье. Он должен был пропеть финальную молитву, но не стал этого делать, и, не дождавшись, вперед выступила Малун и спасла положение.

По пути домой мы говорили об этом человеке. Нелл соглашалась с моими выводами, но Фен полагал, что мы сгущаем краски. Для него Ксамбун был обычным молодым парнем, который вернулся домой после долгого отсутствия, – слегка сбит с толку, дезориентирован, осваивается в новой жизни. Нелл хотела как можно скорее начать беседы с ним. Хотела, чтобы Фен прямо сейчас разыскал его в мужских домах, но тот убеждал ее, что Ксамбуну нужно еще несколько дней, чтобы прийти в себя, что для них самих будет больше толку от расспросов, когда парень вернется в прежний жизненный ритм.

Теперь у меня есть личный биограф, юный студент, который является в гости в рубахах навыпуск и очках с толстыми стеклами. Моя мать угощает его чаем, а он приступает к расспросам. И среди них есть, похоже, один, волнующий его больше всего, – вопрос, к которому он раз за разом возвращается, иногда приберегая его напоследок, иногда выпаливая первым делом, порой прячет среди других, полагая, что таким образом ему удастся меня подловить. Как вы додумались до Схемы? Я долго не мог понять, почему так не хочу отвечать на этот вопрос. Отчасти мне стыдно – хотя это слово едва ли передает глубину самого чувства. Отчасти причиной то, что нашу наивность, наше крайнее невежество относительно того, что ожидает Германию и остальной мир, сегодня почти невозможно представить. И, наконец, я все еще спрашиваю себя: если бы мы не придумали Схему, не пережили этого совместного опыта и если бы я не задержался тогда, а вернулся к своим киона, случилось бы тогда все остальное?

Это произошло на третью ночь моего пребывания на озере Там, когда все наши звезды сошлись.

Мы вновь сидели за кухонным столом. Еще раз просматривали рукопись Хелен, испещренную заметками на полях, тремя разными почерками.

– Я все еще думаю, что есть способ это все систематизировать, – сказала Нелл. Я видел, что ее заметки полны рисунков, схем и диаграмм.

– Что вы имеете в виду? – Но на самом деле я все понял. Я уже видел. Мне приснилось.

– Схема радуги? – недоумевал Фен.

– Ориентация. – Мы произнесли это одновременно. Ориентация.

– Идея в том, что культура развивается преимущественно в одном направлении, в ущерб другим.

Пока она говорила, я провел первую линию.

В ущерб другим. Мне казалось, что ее слова извлекли из меня это действие, но одновременно проведенная мною ось извлекала из нее слова. Я не мог разделить, где ее мысли, а где мои собственные. И по-прежнему меня преследовало ощущение тающего льда, чувство безотлагательной необходимости действовать. Я разделил линию поперечной чертой. Ровно так же, как на рисунке в моем сне.

Фен, каким-то образом уловив общую идею, ткнул пальцем в верхнюю часть страницы, сразу над вертикальной линией:

– Мумбаньо. – И тут же в нижнюю часть рисунка: – Анапа.

Мы нависали над листком бумаги, каждый со своим карандашом, мы перекрикивали друг друга и заполняли четыре поля, на которые указывали четыре стрелки этого компаса, названиями племен, а потом и стран. Если мы и останавливались в тот момент, подбирая и формулируя критерии, определяя направления, на которые указывает наш компас, я этого не запомнил. На моей памяти мы действовали инстинктивно, полностью соглашаясь, что американцы – северяне, как мумбаньо, а итальянцы отправляются на юг, к анапа. На западе разместились зуньи, а на востоке – добу и “дионисийские” североамериканские племена. Дорисовали юго-восток для байнинг и северо-восток для киона. Мы вылетели из комнаты за бумагой, пришлось добавить по листу с каждой из четырех сторон, мы прилепили их древесной живицей и продолжили наперегонки выкладывать свои идеи, склонившись голова к голове, путаясь руками, толкаясь, сопя и пачкаясь, как двухлетки. И я словно вернулся в Англию, в детство, к своим братьям, присоседился к какой-то их затее, и мы мастерим то ли скворечник, то ли декорации к очередной постановке Мартина.

Постепенно мы разработали определения для каждого направления нашего компаса. Культуры, к которым вел северный вектор, были агрессивны, властны, решительны, успешны, амбициозны, эгоистичны. Ид[39], бессознательное схемы, как сказала Нелл. В противоположность им южные культуры отзывчивы, заботливы, чутки и чувствительны, миролюбивы. На западе оказались аполлонические дельцы, для которых первоочередную ценность имеют неэмоциональная эффективность, работоспособность, прагматизм, экстравертность, в то время как на востоке обосновались духовные искатели-интроверты, сосредоточенные скорее на постановке философских вопросов, чем на поиске практических ответов.

Темперамент Фена не позволял ему просто погрузиться в процесс совместного мышления и раствориться в нем; некоторое время он действовал как партнер, но затем начал отталкивать нас, как будто ему не хватало воздуха. Когда Нелл попыталась внести в каждый из квадрантов юнгианские психологические типы, Фен сердито отшвырнул ее карандаш:

– Ты ничего в этом не понимаешь.

– Так объясни.

– Это гораздо более сложные структуры, чем данная схема. Существует шестнадцать комбинаций доминант.

Она раскрыла блокнот на чистой странице:

– Какие именно?

Но он не стал уточнять.

– Вы никуда не внесли там. – Я хотел разрядить обстановку.

– Валяй, – предложила ему Нелл.

Он помотал головой.

– Ну давай же, Фен.

Упущение было преднамеренным.

– Да какое значение имеет мое мнение? Считается же только твое.

– О чем ты?

– Я о том, – он стиснул карандаш в кулаке, – я о том, какую комедию мы тут ломаем, когда оба понимаем – люди узнают о там ровно то, что ты думаешь о там. – Он обернулся ко мне: – Она считает, что понимает мужчин там. Думает, они суетные, легкомысленные и болтливые, как западные женщины. Уверена, что обнаружила грандиозную смену гендерных ролей, но она ни минуты не провела среди мужчин. Она не строила дом и не выдалбливала каноэ с ними, как это делал я. Но ей насрать на мои записки.

– Нет у тебя никаких записок! То, что ты мне показывал, – да там кот наплакал.

– Восемнадцать страниц за день о кросс-гендерных линиях родства.

– Которые, как оказалось, основаны на ложных предпосылках. – Не поднимая глаз от своих записей, она старалась держать себя в руках. – Ты напишешь свою книгу, Фен. Напишешь то, что видел ты, и…

– И кто ее прочтет? Кто будет это читать, когда есть книга Нелл Стоун на ту же самую тему? – Он швырнул карандаш в другой конец комнаты. – Да один хрен я конченый неудачник, что так, что эдак. – И рухнул на стул.

– Ты точно конченый придурок, если не займешься работой, ради которой мы здесь. И я, твою мать, тоже. – Нелл припечатала карандаш к столу и резко придвинула его Фену. – Ты внесешь мужчин там, а я – женщин.

И ждала, чтобы он начал первым. Последовала пауза, неловкая молчаливая пауза, но в итоге он поднялся и внес мужчин там в агрессивный, но артистичный северо-восточный сектор. А она разместила женщин там на северо-западе.

За этим последовал очередной цикл систематизации, когда мы разделяли мужчин и женщин, обнаружив, что мужской этос обычно представляет собой культуру в целом, в то время как женщины создают баланс внутри культуры.

– Нечто вроде встроенного термостата, – предположила Нелл.

Фен пытался возражать, все еще дулся, но был так же поглощен идеей, как и мы. Мы разговаривали о женщинах, которых знали, о том, как они противостоят агрессивным западным мужским нормам. Шли часы. Перед самым рассветом в небе загрохотало, и мы выскочили посмотреть, не пришел ли настоящий дождь, но нет. Было жарко и душно, и мы решили, что будет полегче, если искупаться перед сном.

А когда уже поднимались по тропинке от берега, кто-то из нас сказал:

– Интересно, а с отдельными личностями это работает?

И остаток пути до дома мы мчались наперегонки, торопясь составить новую схему. Я все еще храню тот листок бумаги, сморщенный от озерной воды, капавшей с наших волос.

Разместить людей по секторам было легко. Мы начали с известных фигур: мечтательный воздушный Нижинский – на востоке и суровый карающий розгоносец Дягилев – на западе; Гувер – на севере и Эдна Сент-Винсент Миллей – на юге. Мы добавляли коллег, друзей, родственников. Пока Фен и Нелл спорили, следует отнести кого-то по имени Леони к северо-востоку или просто к востоку, я поместил Мартина рядом с Хелен на востоке, а Джона – рядом с матерью Нелл на северо-западе. Но Нелл тут же меня поймала:

– А ваша мать?

– Северянка до мозга костей.

Она рассмеялась, словно иного ответа и не ожидала.

– А мы тогда кто? – спохватился Фен. – Надо и себе найти место.