Лили Кинг – Эйфория (страница 30)
Когда Фен дочитал последние страницы, небо уже стало нежно-лиловым. В заключительной части Хелен подводила читателя к мысли о том, что у каждой культуры есть собственные неповторимые цели и общество ориентировано на достижение этих целей. Культура представляет весь комплекс потенциальных человеческих возможностей в виде грандиозной радуги, а каждое общество выбирает из этой радуги нужные ей элементы. Последние страницы навели меня на мысль о фейерверках, когда множество огней разом взмывают ввысь и взрываются один за другим. Хелен утверждала, что из-за преувеличенного значения, которое Запад придает частной собственности, наша свобода гораздо более ограничена, чем у людей в примитивных обществах. Она говорила, что культура зачастую табуирует серьезное обсуждение доминирующих аспектов; в нашей культуре, например, табуирована критика капитализма или войны, поскольку эти стороны жизни стали неотъемлемой частью бытия и воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Гомосексуальность и трансовые состояния сегодня считаются отклонением от нормы, но в Средние века людей, способных впадать в транс, причисляли к лику святых и это считалось высшим состоянием бытия, а в Древней Греции, как недвусмысленно утверждал Платон, гомосексуальность была “основным путем к благой жизни”. Она настаивала, что конформизм приводит к социальной дезадаптации и следование традициям может обернуться психопатией. Последние фразы были откровенным призывом к признанию культурного релятивизма и толерантности.
– Написано типичным извращенцем. – Фен отбросил последнюю страницу. – Абсолютная паранойя. К концу она впадает в истерику, как будто весь мир катится в бездну.
Нелл поймала мой взгляд.
– Что?
– Вы точно пытаетесь удержать в уме штук девять разнонаправленных идей.
– Примерно сорок три. Надо ложиться спать, пока голова не взорвалась. – Она спустилась по лесенке прикрыть нижнюю ступеньку банановым листом, что означало невозможность принимать гостей. – Вот так. Мы закрыты впредь до соответствующего уведомления.
Фен одним махом влил в себя остатки “резинового” вина. Капли, стекавшие по подбородку, смахнул рукой, потом стянул с себя рубашку, протер ею потные подмышки и швырнул в кучу грязного белья для Ванджи.
– В Кроватьшир, моя дорогая! – Передразнивая мой акцент, он подхватил Нелл под руку и повел в спальню. – Пока-пока.
А я направился к своей циновке в кабинете, чувствуя себя домашним псом, которого выгоняют на ночь за дверь. Я лежал без сна, слушая, как первыми просыпаются животные, шуршат листвой, перекликаются и с треском скачут по веткам, а следом просыпаются люди, кашляя, ворча, постанывая и лениво переругиваясь. Веселое квохтанье женщин, бредущих к своим каноэ, их песни, разносящиеся над водой, плеск весел. Сигнал барабана, перепалка, смех, чайки, ныряющие в озеро, и летучие лисицы, вламывающиеся в кроны деревьев. Но в конце концов я уснул. И снилось, что я сижу на корточках, как туземец, посреди огромного ледяного поля и вырезаю во льду огромный символ. Но лед тает, и хотя контуры рисунка глубоки – нечто с двумя линиями, пересекающимися по центру, символический образ целого абзаца, – лед крошится, превращается в кашу, а мои ноги постепенно погружаются в море.
Разбудили меня знакомые звуки – скрип карандаша по бумаге и тихий шорох, сопровождающий движение скользящей следом руки. Я повернулся, ожидая увидеть за кухонным столом Нелл, но это оказался Фен. Он не заметил, что я наблюдаю за ним. И не прервался. Фен низко склонился над листом бумаги, лицо искажено от напряжения, и он неосознанно задерживал дыхание так надолго, что потом вынужден был шумно выдыхать. Со стороны запросто можно было подумать, что человек сидит на горшке. Когда из спальни донеслось шевеление, он замер, потом собрал свои бумаги и выскользнул из дома с ними.
Нелл вышла в том, в чем спала, – в длинных хлопковых штанах и легкой зеленой рубашке. Она приготовила нам по большой чашке кофе с сухим молоком и уселась на место Фена. Я не представлял, сейчас десять утра или, к примеру, четыре часа пополудни. Свет проникал сквозь щели в стенах сразу со всех сторон. Я чувствовал себя школьником на каникулах. Она сидела, с ногами на стуле, поставив кружку на колено. Я сел напротив, а рукопись Хелен лежала между нами.
Нелл задумчиво отогнула большим пальцем кончик рукописи, медленно перебирая страницы.
– Она все писала и писала эту книгу, и я начала подозревать, что так никогда и не закончит. Я думала, что в этом отношении далеко обогнала ее. И вот сейчас – на ее фоне моя книжка кажется детским альбомчиком с фотографиями семейного путешествия в Цинциннати. Ее теория – это переворот в мировоззрении. Пока я собирала коллекцию красивых камешков, она построила целый собор.
Мое тело еще помнило то напряжение из странного сновидения, когда я пытался выгравировать загадочный символ в крошащейся льдине. Как забавно – она стремится построить собор, а я ковырялся, выцарапывая один-единственный знак.
– Вы смеетесь надо мной и моей жалкой участью.
– Вовсе нет… – Я вспомнил ее историю про заплеванную одежду в шкафу. Сейчас передо мной была та же четырехлетняя девочка.
– Нет, смеетесь.
– Ни в коем случае, – возразил я, но продолжал улыбаться. – Я чувствую ровно то же самое.
– Не может быть. Посмотрите на себя. Вы такой мускулистый, расслабленный, с широкой улыбкой на лице.
– Похоже, сегодня утром Фен начал созидать свой собор.
– Он писал?
– Страницу за страницей.
Она, казалось, удивилась, но не слишком обрадовалась.
– Он гоняется за призраками. А сейчас появился Ксамбун, но Фен не помогает мне встретиться с ним. В мужской дом мне вход закрыт. И чем больше я настаиваю, тем больше он сопротивляется, а через пять месяцев мы уедем навсегда и так и не поговорим с Ксамбуном.
– Я мог бы попробовать замолвить словечко…
– Нет, прошу вас, не надо. Он догадается, что это я, и все станет еще хуже.
Я хотел помочь ей, хоть чем-то. И, как мог деликатно, рассказал про второй вход в мужской дом, который видел накануне.
– Вы хотите сказать, что прошли через ее
– Возможно, он уважает местные табу.
– Фену наплевать на табу. Но дело не в этом. Мы по кусочкам пытаемся собрать картину этой культуры, и я работаю с партнером, который скрывает важную информацию.
Она заточила карандаш и заставила меня повторить рассказ еще раз, в мельчайших подробностях. Она задала много-много вопросов, что в итоге привело к обсуждению проблемы вульвы и различных вариантов использования ее изображения разными племенами на Сепике. К концу я почувствовал, что если и не смог устроить ей встречу с Ксамбуном, то по крайней мере был немного полезен. Настроение у нее поднялось, и я опять подумал, как головокружительно радостно было бы работать вместе с этой женщиной. Разговор вернулся к рукописи, лежащей на столе. Мы еще раз перечитали первую главу, делая пометки на полях. Переписали введение и перешли в кабинет, где она могла сесть за машинку. Столы стояли вплотную, я диктовал написанный нами текст, а она печатала. Перешли к следующей главе, теперь мы читали про себя, задерживаясь на определенных фразах, зачастую одних и тех же, и делали пометки для Хелен. Несколько ребятишек, не обращая внимания на банановый лист на ступенях, все же пробрались в дом. Они сидели по ту сторону москитной сетки, наблюдая за нами и время от времени пытаясь подражать странным звукам, которые мы издавали.
Фен вернулся как раз к главе про добу. Ему не понравилось то, что он увидел: мы двое наедине работаем над книгой Хелен, – и он дулся, пока Нелл не уговорила его рассказать историю про парня добу, который был абсолютно убежден в действенности своего заклинания невидимости и пытался пробраться в женские дома, откуда его всякий раз гнали палками. Потом Фен рассказал про любовное заклятие, которое колдунья наложила на него за день до отъезда. И разумеется, оно подействовало, иначе как объяснить, что по пути домой он сразу же влюбился в Нелл.
Нелл ушла на свой традиционный обход, а мы с Феном отправились в церемониальный дом на завершающую часть нанесения ритуальных татуировок. Инициируемый, мальчишка не старше двенадцати лет, завывал от боли, а несколько парней постарше прижимали его к бревну, пока взрослые мужчины покрывали мелкими насечками его спину и плечи. В каждую ранку капали смесь цитрусовых соков, отчего кожа вздувалась, шрамы набухали и впоследствии спина приобретала вид крокодильей шкуры. Кровь темными струйками сочилась по бревну. Закончив, они намазали мальчика маслом, натерли куркумой, облепили белой глиной и унесли плачущего, в полубеспамятстве в уединенное место, пока не поправится.
А мы с Феном пошли на берег. Я видел уже десятки инициаций, но зрелище от этого легче не становилось. Ноги ватные, в груди ноет. Мы сидели на песке и, кажется, ни словом не обменялись.
Вечером мы собрались на освящение хранилищ еды, которые почти опустели после празднества в честь Ксамбуна. Люди толпились на тесной площадке у амбаров, но к нам с Феном не подходили ближе чем на пять футов, зато Нелл держала на руках маленькую девочку, другой малыш сидел у нее на спине, и еще несколько карапузов цеплялись за ноги. Взрослые украсили себя тотемными растениями своих кланов. В каждый амбар внесли по паре клубней ямса, благословили их и призвали произвести много потомства. Долгими заунывными песнями и молениями призвали духов предков. Я устал стоять в духоте, и меня все еще мутило от картин инициации. Этот маленький мальчик лежал сейчас где-то там в зарослях, в жалкой лачуге, совсем один, плача от боли.