Лили Кинг – Эйфория (страница 26)
На следующий день я ушел до восхода солнца. Молчаливые берега не отражались в тусклой воде. Она напоила меня чаем и вручила на прощанье коробку леденцов. Прежде это всегда бывала бутылка виски, и я понял, что конфеты – это своего рода понижение в статусе, почти оскорбление, но методично сосал их одну за другой всю обратную дорогу.
Несколько недель я не появлялся на озере Там, и все это время работа шла отлично. Я начал приглашать информантов в свой дом, не в таких количествах, как Нелл по утрам, но небольшими группами. Позвал на обед все семейство Текета, на дикого поросенка, которого мы добыли, с консервированным горошком, и Текету пришлось объяснять, что тот не ядовитый и не проклятый. Бабушке очень понравился горошек и сладкий сок из-под него, и они с такой гордостью забрали с собой пустые жестянки, словно я вручил им по тысяче фунтов каждому. Ко мне приходили на чай Каишу-Мвампа, та самая старуха, что отказывалась говорить со мной, со своей внучатой племянницей. Чай им не понравился, и я объяснил, что с молоком он вкуснее, и они смеялись, когда я рассказывал, что такое молоко, потому что они никогда не видели корову. А спустя несколько дней Тиванту объявил, что скоро будет настоящий традиционный ваи в честь совершеннолетия его сына, после следующего полнолуния. И я испытал свою маленькую эйфорию.
Так бы оно и шло – работа в Ненгаи, несколько коротких визитов на озеро Там – до июля, когда я планировал уезжать. Но на следующий день после того, как Тиванту сделал свое объявление, Текет вернулся с рынка с запиской от Нелл.
Их разбудил протяжный крик, за которым последовал целый шквал воплей. Непонятно, который час. Небо беспросветно черное.
В критических ситуациях Фен становился еще стремительнее – как большая кошка. Он молниеносно соскользнул вниз по лестнице. Она заторопилась следом. Переполох доносился с женской стороны. Фен крикнул что-то, но она не разобрала.
За поворотом обнаружилось именно то, чего она боялась, – галдящая визгливая людская масса. Они остановились футах в двадцати от толпы, обращенной к своему центру, дому Малун. В темноте она различала долговязую фигуру Саньо, и толстые руки Йорбы, и маленькую голову Амуна, но лишь мельком. Люди топтались, толкались, кричали так громко, что больно было смотреть. Многие срывали с себя ожерелья, и браслеты, и пояса, и головные повязки, и швыряли их на землю, и обнимались, и рыдали, и голосили, и протискивались ближе к середине, к тому, что не разглядеть было за стеной из тел.
Фен взял ее за руку и медленно двинулся поближе. Потом перехватил покрепче и ринулся в толпу. “Мы должны…” – и дальше он что-то сказал, но она уже не услышала. А потом он отпустил ее руку. Толпа напирала, и ее толкали, прижимали и пихали вместе с остальными. Она попыталась выбраться, но тщетно. Вряд ли ей хотелось видеть, что там происходит. Но ее вжимало все дальше вперед, могучие мускулы там замешивали ее в общую массу. Она не могла понять, почему узнает всего несколько человек из этой толпы, почему никто не узнает ее. Люди бились в истерике, дыхание и пот множества взбудораженных тел источали кислый запах заживо погребенного. Она была уверена, что в центре лежит мертвое тело. И надеялась лишь, что это не ребенок. Молю тебя, Господи, хватит мертвых детей. Возможно, она даже прокричала это в голос. Вонь крови и рвотных масс, но едва ли ее. Впереди замерцали огоньки факелов. А потом она увидела их, Малун и мужчину в зеленых штанах. Они стояли, он нависал над ней всем весом, и она поддерживала его с немалым усилием, все его грузное массивное тело, обмякшее, будто мертвое. Но человек был жив. Поперек голой спины его тянулись глубокие шрамы, гораздо более свежие и грубые, чем следы инициации, он был беспощадно исхлестан, но жив.
гласило письмо Нелл.
На четвертую ночь празднования возвращения Ксамбуна Фен явился домой голый и вымазанный маслом, которое воняло протухшим сыром, и объявил, что он танцевал с Иисусом, своей прапрабабушкой и Билли Кадволладером.
Нелл сидела за машинкой, печатала письмо Хелен.
– Кто такой Билли Кадволладер? – поинтересовалась она.
– Ага, то есть это все наяву. Такое имечко не выдумаешь. Он был просто мальчик.
Фен выглянул за дверь, как будто его партнер шел следом. В волосы вплетены цветные глиняные бусины, все тело, измазанное маслом, облеплено пеплом. Он расставил ноги пошире, для устойчивости, но все равно покачивался. Мышцы и кости, настоящий туземец. Фен никогда не отказывался от галлюциногенов; он пил, ел, нюхал и курил все, что ему предлагали.
– Знаешь, мне кажется… – Он резко обернулся, бусины застучали, улыбнулся, будто только что заметил ее присутствие. – Кажется, моя мать могла, она могла бы…
– А ты знаешь, кто был этот мальчик?
Она предпочла не заглядывать ему в глаза.
– Да. – Фен подошел ближе, и запах стал невыносим. Он будто подыскивал верное слово или вообще любое слово. – Секс, – выдал он в конце концов. – Мне нравится секс, Нелл. Настоящий секс.
К счастью, его пенис этого не слышал.
– Это не имеет отношения к… – Он с трудом подбирал слово, но безуспешно. Вероятно, слово “дети”, подумала она.
Он отвернулся, как будто это от нее несло гнилью. Потом опять развернулся к ней, вновь как бы заметил и иронически оглядел с головы до ног.
– Работаешь, Нелл Стоун? Печатаешь-печатаешь-печатаешь, столько всего надо напечатать, столько рассказать. Наверное, ужасно утомительно все время быть Нелл Стоун. – Похоже, он напал наконец на словесную жилу. – Эта долбаная машинка стучит, как твои долбаные мозги! – И он грохнул кулаком по клавишам. Буквы взмыли в воздух и рассыпались. Она не успела сообразить, насколько серьезно повреждение, как он просто смахнул машинку со стола. Металлическая каретка отломилась.
А Фен развернулся и вышел из дома, по лестнице он спускался, подергиваясь, как марионетка. Однажды, в их самый первый месяц в поле, к ней пришел старейшина анапа и сказал, что небезопасно жить наедине с мужем, и предложил стать ей братом. Тогда они с Феном долго смеялись. Но оказалось, что ей действительно нужен был брат. Ей нужен был брат и у мумбаньо. Будь у нее брат, возможно, ее ребенок остался бы жив.
Нелл погасила лампу и постаралась уснуть. Сердце колотилось. Она пыталась делать долгие глубокие вдохи, но тщетно. Она боялась, что Фен вернется.
Встала, натянула грязную одежду. С тех пор как явился Ксамбун, Ванджи вот уже три дня не стирал. На берегу оказалось меньше народу, чем она предполагала, человек пятьдесят, около двух десятков танцевали, а еще примерно тридцать валялись вокруг. Танцевали только мужчины – с бусинами в волосах, как у Фена, и с привязанными церемониальными пенисами, вырезанными из тыквы и украшенными затейливым орнаментом. Весь танец, собственно, строился вокруг этих тыкв, которые нужно было встряхивать, вращать, наставлять на женщин, а те, группками лежавшие поодаль, едва обращали внимание, слегка заинтересованные, но пресыщенные, как мужики, слишком долго проторчавшие на шоу обнаженных красоток. И Фен тут же, в полном церемониальном облачении, кружился, стукался своей тыквой о тыкву партнера, но его движениям не хватало легкости и текучести. Все флейтисты уже разошлись спать, остался только один барабанщик, который время от времени ударял в свой инструмент. Женщины напевали или поддерживали ритм, постукивая камнями или палками. Но большинство все же лежали голова к голове и переговаривались, не глядя на мужчин. Ксамбуна нигде не было видно.
Настроение, в котором Фен ввалился домой, здесь чувствовалось особенно остро. Атмосфера праздника изменилась. Мужчины были возбуждены, одурманены наркотиком, некоторые с трудом держались на ногах, другие бешено вертелись, словно пытаясь вырваться из собственного тела. Но это было приглушенное, сдержанное безумие, не нарастающая ярость ритуалов мумбаньо, когда она боялась, что в любую минуту они начнут тыкать друг в друга копьями; это было жаждой не убийства, но самоубийства, словно недостаток интереса со стороны женщин, или исчезновение Ксамбуна, или отсутствие дождя было исключительно их виной.
Нелл присела рядом с женщиной по имени Халана, та вручила ей плошку с кавой[32] и вареный клубень таро[33]. Она раскрыла блокнот. Наступила пятая ночь. Она уже все видела. Добавить больше нечего. Она прямо слышала, как ругается Боас: “Материалом является все, даже ваша собственная скука; невозможно увидеть что-либо дважды – не смейте думать, что вы, мол, это уже видели, потому что это вовсе не так”. Я работаю, напомнила она себе, – один из приемов взбодриться, сосредоточиться, заглянуть вглубь. Халана смотрела на нее и передразнивала. Она изобразила, как Нелл держит карандаш, покусывая кончик, а потом показала, как съедает его целиком, что вызвало у подружек взрыв смеха.
А танец все продолжался, без структуры, без начала и конца. В какой-то момент Фен улыбнулся ей. Гнев его испарился. Она чувствовала, что засыпает с открытыми глазами. А потом, чуть левее танцующего круга и ближе к воде, заметила искорку. Присмотрелась. Крошечное оранжевое мерцание, чуть выше камня, выдававшегося над берегом. Сигарета? Она встала и рассеянно побрела в сторону, будто бы к своему дому, но потом свернула в заросли прямо к воде. Сквозь листву разглядела, что была права: сигарета, а темная масса чуть выше – почти неразличимый силуэт мужчины.