Лила Каттен – Тайная дочь для чемпиона (страница 13)

– Когда ты узнала о видео? – продолжает допрос Фетисов.

– Примерно через пару недель после его ухода он выложил видео в сеть. У меня начался летний отпуск. Я пыталась собраться с мыслями. Оксана пришла ко мне, чтобы поговорить, и мы поссорились. Он позвонил и сказал, что я еще пожалею о том, что оскорбила ее. К первому сентября информация еще не распространилась. Я даже не знала, что такое видео существует. Потом утром шла в школу от остановки, и старшеклассники стали надо мной смеяться за спиной. Пускать неприятные шуточки.

– Стой, а ты где работала?

– В школе. Я учитель начальных классов.

Он остановился и оценивающе обвел взглядом с ног до головы.

– Ага, понял.

На его губах заиграла самая неряшливая из всех улыбок.

– В общем, я вошла в школу, и насмешек стало еще больше. Директор и завуч рассказали о видео. Даже сайты подсказали. Предложили уволиться по собственному желанию. Я сопротивлялась как могла. Но в итоге… – в животе все сводит от боли, словно не было двух лет, чтобы забыть это ощущение или затереть в памяти. – Я была беременна. И я потеряла ребенка на фоне всего этого стресса. Так что больше сопротивляться попросту не было сил, и я ушла.

Богдан

Я не лучший человек. У меня есть минусы и огромные пробелы в поведении, излишняя эмоциональность, и мой спортивный интерес проявляется во многих жизненных ситуациях. Но я чертовски сильно презираю того подонка, который заставил молодую женщину пройти через подобное испытание, как то, что сейчас мне рассказала ры... Милана.

И нет, я не испытываю к ней жалости, как к бедняжке, которую опорочил конченный мудак. Скорее, я в некоторой степени горжусь ею. Уважаю смелость и умение постоять за себя. Не в тот момент, потому что ей следовало давать отпор пожестче, заткнуть всех за пояс, но я понимаю, почему она этого не сделала. Так что нет жалости, которая скорее будет оскорбительна. Однако я сожалею о случившемся с ней и нерожденным ребенком.

Это жестоко.

– Мне жаль, – произнося эти слова, я останавливаю коляску и смотрю на Милану.

Она не поворачивает головы и смотрит куда-то вдаль, кивая и поджимая губы. Я замечаю, как она кусает щеку изнутри.

– Я узнала о беременности, и ее буквально через неделю не стало. Это... Это было слишком.

Крылья ее, как мне кажется, слишком маленького, чуть вздернутого носа начинают трепетать, и девушка тут же поднимает руку, чтобы пальцами снять с щеки слезу.

– Я не говорила об этом никому, – ее голос стал похожим на мозаику: прыгающий и звонкий, либо глухой и сиплый. – Вообще. Не хотела жалости и взглядов, которые было бы вынести тяжелее, чем одиночество в тот момент. Потом рассказывать уже не было смысла. Эта история осталась между мной и моим врачом.

– Понимаю тебя.

Она переводит на меня взгляд и... словно знает, о чем мы оба думаем.

Когда я проснулся на больничной койке, не чувствуя ног, с болью в голове и всем теле, огромным жирным крестом на карьере, всего чего мне хотелось – одиночества.

Но рядом была плачущая мама, отец, который только и делал, что поджимал губы, будучи немногословным от природы человеком.

Я не хотел видеть всего этого. Не хотел слышать их сочувствия. Наверное, и сейчас не хочу. Но к некоторым вещам привыкаешь. С другими удается смириться.

– Что было потом? – задаю вопрос, чтобы продолжить разговор, иначе момент станет слишком эмоциональным, если еще не стал.

Милана начинает двигаться вперед первой, и я делаю то же самое.

– Пфф... – вздыхает она и, прочистив горло, продолжает. – Я уделила немного времени из того, что у меня было, на жалость к себе, на боль и утрату. Затем пришла к Андрею и потребовала объяснений, удаления этого видео. Тогда на меня свалился ужас всей ситуации. В смысле... видео, где я занимаюсь сексом, летало по этим мерзким сайтам. Я отошла от потери ребенка и только тогда поняла, что на самом деле случилось. Мне казалось, я свихнусь.

– И что он сделал?

– Сказал, что ничего не может поделать с тем, что я шлюха.

– Урод, – не удерживаюсь от комментария.

– Это точно. Не поверите, но мне помог учитель информатики. Это был молодой учитель, как и я. Не знаю, почему я решила, что он это сделает. Но он с радостью согласился. Мне было ужасно стыдно. Но я все равно шла на встречу с ним почти каждый день и следила за тем, как он ищет это видео по сайтам и удаляет, жалуется и так далее. Я даже не знала, что подобных сайтов так много. Думала, что удалили все, но оглядывалась каждый день. Так пролетели два года моей карьеры в качестве горничной.

– Почему горничная? Разве ты не могла просто устроиться в другую школу?

Она усмехается, и это звучит скорее безнадежно, чем весело.

– Преподавательский круг очень узкий. Поэтому, когда я пришла в другую школу, мне просто улыбнулись в лицо, отказывая в работе. Я поняла все сразу и больше не пыталась. К тому же я больше не хотела унижений, поэтому решила, что горничной я могу быть незаметной, особенно в доме вашей матери. Кто мог бы меня там узнать. Но...

– Узнали в моем, – закончил за нее предложение.

– Да.

– Ты не виновата, ты ведь это знаешь?

– Знаю, но посмотрите на своих друзей, разве они подумали так же?

– Они идиоты, Милана, – заявляю чуть сердито.

– Это неважно, – ее голос внезапно сменяется деловым, и мы останавливаемся в точке, откуда начинали прогулку. – Полагаю, вашей помощью будет увольнение без огласки причины?

Я запрокидываю голову и смотрю на нее снизу вверх. Она такая маленькая, что, сидя в кресле, понимаю, насколько буду выше нее, когда встану на ноги. Этот факт почему-то забавляет.

Рыжая складывает руки на груди, словно обороняясь от моей улыбки.

– Увольнение? – спрашиваю насмешливо и качусь к дому, потому что у нее посинели от холода губы.

Она не реагирует сразу. Лишь когда я оказываюсь передними колесами на невысоком пандусе, слышу ее шаги и вопрос, летящий в спину:

– Что значит этот тон?

– Какой тон? – не останавливаюсь, дразню ее, внезапно поняв, что мое настроение стало гораздо лучше.

– Тот тон, которым вы спросили: «Увольнение?» – произносит словно моим голосом, только немного кривя его.

– И какой же это был тон?

– Богдан, – внезапно зовет она, и я останавливаюсь. Затем разворачиваю коляску, двигая джойстик.

– Я сказал, что помогу. Значит, я помогу. Мне пора пить таблетки и немного полежать. Принеси лекарство в мою комнату и стакан воды.

Отъезжая, кладу куртку и шапку на специальную тумбу и с удовольствием заканчиваю свою просьбу: «Пожалуйста!» – на что она что-то начинает бурчать, но я уже не слышу, так как занят тем, что улыбаюсь как придурок.

Глава 8

Милана

Взяв лекарство для Богдана, зависаю на своих мыслях, в которых идет бурное обсуждение ситуации и спор с самой собой.

Фетисова можно сравнить с занозой в одном месте. Так с чего ему меня спасать? У меня нет сомнений, что это какая-то игра. Но было бы интересно узнать заранее, что за игра? Быть готовой к удару. И в то же время я размышляю о том, к чему Фетисову понадобилось бы меня топить «грязным» прошлым? Я же не какая-то там звезда, чью репутацию можно «подмочить», а потом наслаждаться зрелищем. Чтобы избавиться от меня, ему просто нужно сказать: «Ты уволена».

В этом заключается проблема доверия. Люди и так не доверяют всем подряд, что вполне нормально. Но когда предают близкие и любимые, ты даже не веришь, что кто-то может просто бескорыстно помочь другому человеку.

Наполнив стакан водой, я ставлю его на маленький поднос рядом с таблетницей и выхожу с кухни.

– Милана, – слышу голос Зои Лукьяновны и останавливаюсь. – Ты к Богдану?

– Да, нужно отнести таблетки.

– Ну как он там? Не ворчит больше?

– Как сказать, – улыбаюсь ей. – Зависит от времени суток, – шучу, и она смеется.

– Сейчас первые результаты появятся – тут же замолчит и сосредоточится на этом.

– А что вообще говорят врачи, вам неизвестно?

– Ох, говорят разное. Травма тяжелая, и все на грани.

Я тут же вспоминаю о его падении, и меня подмывает рассказать ей о случившемся, но я прикусываю язык и, завершив разговор, иду в хозяйское крыло.

Он уже снял свитер и, устало облокотившись на локти, опустил голову.

– Вам помочь? – спрашиваю тихо, чтобы не вспугнуть. Момент показался каким-то личным, вторгаться не хотелось.