Лика Сумеречная – Проклятие удачи (страница 1)

Лика Сумеречная

Проклятие удачи

Часть 1. Белая полоса, красная кровь

ГЛАВА 1. Утро с монетой

Элиан Вэнс проснулась за секунду до того, как монета упала ей на лицо.

Она не слышала, как золотой аурен выкатился из воздуха — это всегда происходило без звука, словно реальность давала трещину в одном-единственном месте, прямо над её подушкой. Она просто открыла глаза и увидела, как блестящий диск замер в дюйме от её переносицы, а потом мягко опустился на её губы.

Тёплый. Металл пах озоном и чем-то сладким — как цветы, которые растут на могилах.

— Доброе утро, — прошептала Элиан в монету.

Она не ждала ответа. Ответом было само её существование.

Она села на кровати, и одеяло сползло с её плеч. Спальня была маленькой, почти аскетичной: кровать, стул, стол, на столе — глиняная кружка с засохшим на дне чаем трёхдневной давности. Ни зеркала. Ни картин на стенах. Элиан не любила смотреть на своё отражение — не потому, что боялась себя, а потому, что зеркала в её присутствии никогда не разбивались. Они должны были разбиваться. Каждое зеркало в этом мире рано или поздно даёт трещину. Но не при ней. При ней всё оставалось целым, ровным, правильным — и это было самым больным напоминанием о том, что мир вокруг неё подстроен.

Она поднесла монету к глазам. Аурен. Самый редкий номинал в королевстве. Одна такая монета могла прокормить семью из четырёх человек целый месяц. Элиан нашла под подушкой уже седьмой за этот год.

Семь ауренов. Семь месяцев. Семь маленьких смертей, которые ещё не случились, но уже дышали в затылок тем, кто осмелился бы её полюбить.

Она вздохнула и положила монету на стопку таких же — на прикроватной тумбе лежало ещё шесть, выложенных аккуратной колонной. Элиан не тратила их. Она вообще ничего не тратила. Потому что если она что-то покупала, то продавец обязательно ошибался в её пользу. Если она садилась в экипаж, то кучер забывал взять плату. Если она заходила в таверну, то находила на полу кошелёк с деньгами, и никто никогда не возвращался за ним.

Всё это было не её. Всё это было кровью, высосанной из кого-то другого.

Она встала и подошла к окну. За мутным стеклом виднелась окраина Крез-Сити — серые дома, кривые улочки, лужи после вчерашнего дождя. Дети играли в классики на мостовой. Женщина выбивала ковёр на балконе третьего этажа. Старик вязал у порога своего дома.

Обычное утро. Обычные люди. Обычная жизнь, в которой у Элиан не было места.

Она заметила мальчика лет восьми, который уронил деревянную лошадку в лужу. Он наклонился, чтобы достать её, и в этот момент с карниза над его головой сорвалась сосулька. Элиан замерла. Сосулька летела прямо на макушку ребёнка.

— Нет, — прошептала она.

Сосулька изменила траекторию. Это невозможно — сосулька не может изменить траекторию в воздухе, если только… если только само поле вероятности вокруг Элиан не согнулось, чтобы спасти её от зрелища смерти. Сосулька упала в лужу в трёх дюймах от мальчика. Тот даже не заметил. Он поднял лошадку, отряхнул её и побежал дальше.

Элиан выдохнула. Но облегчение длилось недолго.

Через три секунды женщина на балконе пошатнулась. Просто пошатнулась — может, закружилась голова, может, ковёр был слишком тяжёлым. Она схватилась за перила, но перила подломились. Элиан видела, как женщина падает. Видела, как её руки хватают воздух. Видела, как она ударяется о козырёк подъезда, а потом о землю.

Слишком тихо. Слишком быстро.

Кто-то закричал. Элиан отошла от окна.

Она не убила эту женщину. Конечно, нет. Но где-то в механике мира произошёл сбой: сосулька не убила мальчика, значит, кто-то должен был пострадать вместо него. Мир вёл счёт. И мир никогда не прощал Элиан её везения.

Она села на край кровати и посмотрела на свои руки. Обычные руки. Двадцать лет. Шрамов нет — она никогда не резалась, не обжигалась, не падала. Ни одной царапины за всю жизнь. Даже ногти росли идеально ровными, без заусенцев.

Какая же ты тварь, — подумала она о себе. Не вслух. Вслух она никогда не ругалась — потому что если бы она выругалась, то человек, который это услышал, обязательно получил бы что-то плохое. Так работало проклятие. Оно слышало всё. И оно было голодным.

Она оделась. Серая юбка, серый жакет, серые ботинки. Без украшений, без ярких цветов. Элиан хотела быть незаметной. Чем меньше внимания, тем меньше шансов, что кто-то приблизится к ней на опасное расстояние.

Перед выходом она заглянула в соседнюю комнату. Пустую.

Там стояла кровать, заправленная белым бельём. На подушке — плюшевый медведь с оторванным ухом. На стене — детские рисунки, которые никто не снял. Элиан не могла их снять. Если она прикасалась к ним, они не выцветали, не рвались, не портились — и это было бы оскорблением памяти.

Комната принадлежала её брату. Лину.

Двенадцать лет назад Лин был весёлым мальчишкой с веснушками и вечно разбитыми коленками. Он бегал быстрее всех в деревне, лазил по деревьям и мечтал стать солдатом. А потом проклятие Элиан проголодалось. Не сразу. Сначала Лин просто начал уставать. Потом перестал бегать. Потом перестал вставать с кровати. Врачи говорили о редкой болезни, о выгорании костного мозга, о «синдроме пустой крови». Элиан знала правду.

Она сидела у его постели три года. Кормила с ложки. Читала вслух. А он улыбался ей и говорил: «Не плачь, сестрёнка. Мне не больно. Просто темно». В конце концов, он перестал узнавать её. А потом перестал дышать сам — лёгкие работали, но сердце… сердце просто забыло, зачем биться.

Его поместили в санаторий для «обесточенных» — так официально называли тех, кто отдал свою жизненную силу носителю проклятия удачи. Лин не умер. Но он и не жил. Он просто существовал: открытые глаза, редкое моргание, пустой взгляд в потолок.

Элиан навещала его раз в месяц. Каждый раз она приносила цветы, и каждый раз цветы не вяли неделями — они стояли в палате Лина, насмехаясь над тем, что жизнь теплится везде, кроме него самого.

Она закрыла дверь в его комнату.

— Сегодня я пойду на рынок, — сказала она вслух, обращаясь к пустоте. — Я буду вести себя тихо. Я ни с кем не заговорю. Я куплю только хлеб и молоко. И вернусь домой.

Это был её утренний ритуал. Проговаривать план. Проклятие любило предсказуемость — оно реже вмешивалось, когда день был скучным и однообразным.

Она вышла на улицу. Небо было серым. Элиан любила серое небо. В ясные дни солнце светило прямо на неё, и это казалось слишком личным, слишком заботливым со стороны вселенной. В пасмурные дни вселенная хотя бы притворялась, что ей всё равно.

Рынок «Три Котла» находился в двадцати минутах ходьбы. Элиан знала каждую трещину на тротуаре, каждую кривую доску на мосту через канаву. Она знала, где у неё обычно просили милостыню (никогда не давала — нищим потом везло на найденные монеты, и они спивались за три дня), где лаяли собаки (никогда не кусали — собаки боялись её, чуяли в ней что-то неправильное), где торговцы кричали громче всего.

Сегодня было тихо. Слишком тихо.

Элиан купила хлеб у пекаря Грегора — толстого, красномордого мужика, который не верил ни в какие проклятия, потому что «господь даёт каждому по вере его». Грегор отсчитал сдачу. Элиан молча вернула ему лишний медяк.

Грегор побледнел.

— Зачем ты это сделала? — спросил он шёпотом.

— Ты ошибся.

— Я никогда не ошибаюсь, — сказал Грегор. — Никогда. И сейчас я отсчитал ровно столько, сколько надо. Но ты… ты вернула монету. Зачем?

Элиан не ответила. Она знала, что Грегор врёт. Он ошибся — подсознательно, механически, потому что его рука сама потянулась дать ей больше. Так всегда бывало. Люди рядом с ней начинали делать щедрые жесты, о которых потом жалели. Но Грегор не знал о проклятии. Для него это был просто сбой.

— Уходи, — сказал он, отступая на шаг. — Уходи и не возвращайся.

Элиан взяла хлеб и ушла.

Она прошла мимо лотка с рыбой, мимо палатки с тканями, мимо старухи, которая гадала на картах. Старуха окликнула её:

— Детка, дай погадаю. Бесплатно.

— Не надо, — сказала Элиан.

— Ты боишься?

— Я не боюсь. Я знаю, что ты увидишь.

Старуха прищурилась. Она перетасовала карты и вытянула три. Посмотрела на них. Потом на Элиан. Потом снова на карты.

— Солнце, — прошептала она. — Колесо Фортуны. И Башня. Где везение, там и разрушение. Ты… ты та самая?

Элиан ничего не сказала. Она развернулась и пошла прочь, слыша за спиной испуганный шёпот: «Воронка. Воронка удачи. Горе тому, кто рядом с ней».

Дома она поставила хлеб на стол, налила воды в кружку и села у окна.

Монеты на тумбочке блестели.

Семь ауренов. Четырнадцать серебряных талеров. Тридцать два медяка. Всё это появилось из ниоткуда за последние два месяца. Если бы Элиан захотела, она могла бы купить дом, лошадь, даже маленькую лавку. Она могла бы жить как королева.

Вместо этого она сидела в съёмной комнате с дырявой крышей и ела чёрствый хлеб.

Потому что всё, что давала ей удача, было краденым. Не у неё. У других.

Она закрыла глаза и вспомнила лицо матери. Та умерла, когда Элиан было семь. От чумы — как и полдеревни. Но Элиан не заболела. Более того — она нашла в лесу гриб, которого не существовало в природе. Она принесла его матери. Мать поела. Мать выздоровела. А на третью ночь просто перестала дышать — с улыбкой на губах.

Лекарь тогда сказал: «Она отдала тебе свою жизнь. Ты — воронка. Мир отдаёт тебе долги, но платят другие».