Лика Сумеречная – Факультет временных парадоксов (страница 5)

Дверь за ней закрылась с тяжелым, окончательным звуком.

А в аудитории Хронос стоял на ступенях амфитеатра, смотрел на закрытую дверь и чувствовал то, чего не чувствовал уже очень давно.

Сомнение.

Он вспомнил себя в двадцать пять. Горячего, уверенного, который тоже не мог пройти мимо. Который тоже спасал. Который однажды чуть не уничтожил целый город, потому что думал, что любовь важнее правил.

Он стал Хроносом, чтобы забыть того себя.

И вот сейчас появилась девчонка, которая смотрела на него глазами его молодости, и эта девчонка была права в одном: он действительно боялся не за мироздание. Он боялся за неё. Потому что видел, чем кончаются такие истории.

– Продолжим лекцию, – сказал он, возвращаясь к кафедре. Голос его был ровным, как всегда. – Теорема о невмешательстве, пункт три: последствия временного воздействия на исторические события…

Но до конца лекции он ни разу не взглянул на задний ряд, где пустовало одно место. И где на столе лежал мокрый след – от кошачьей лапы, которая поставила на конспект Влады еще одно послание, которого она не видела.

«ОН БОИТСЯ НЕ ТЕБЯ. ОН БОИТСЯ ЗА ТЕБЯ».

После лекции Хронос вернулся в свой кабинет.

Кабинет располагался в самой высокой башне Академии, откуда открывался вид на бесконечные поля времени – мерцающую дымку, где прошлое, настоящее и будущее сходились в одной точке. Он любил этот вид. Он напоминал ему, что всё в мире имеет своё место и свой порядок.

Он сел за стол, открыл личное дело Влады и начал писать рапорт на отчисление.

Писал долго. Аккуратно. Перечислял все нарушения, все несанкционированные вмешательства, все «спасения», которые она совершила за три года учебы. Их было тринадцать. Тринадцать измененных судеб. Тринадцать временных разрывов, которые он, Хронос, лично залатал, рискуя собственной стабильностью.

Он дописал последнюю строку: «Студентка Влада представляет собой угрозу временной структуре и не подлежит дальнейшему обучению на факультете временных парадоксов».

Поставил подпись.

И вдруг почувствовал, что комната начала кружиться.

Он схватился за край стола, но руки прошли сквозь дерево. Буквально. Как сквозь голограмму.

– Что… – прошептал он.

Напротив него, на подоконнике, сидел рыжий кот. Кот смотрел на него янтарными глазами, в которых отражались все временные линии сразу.

– Ты, – сказал Хронос. – Я знаю тебя. Ты – тот, кто…

– Тот, кто существует во всех временных линиях одновременно, – закончил кот. Голос его был низким, усталым. – Здравствуй, Хронос. Или назвать тебя настоящим именем?

– Не смей, – прошипел Хронос. Его тело становилось всё более прозрачным. Он чувствовал, как время вымывает его из реальности. – Что происходит?

– Твоя студентка, которую ты только что отчислил, создала парадокс, – сказал кот. – Она спасла девочку в Лондоне. Эта девочка выросла, стала врачом, спасла сотни жизней. И одна из этих жизней… была жизнью твоей матери.

Хронос замер.

– Что?

– Твоя мать, Хронос. Она должна была умереть в младенчестве. Но врач, которого прислали к ней, был учеником Элизабет Фэрроу – той самой девочки, которую спасла Влада. Без Элизабет не было бы того врача. Без того врача не было бы твоей матери. Без твоей матери не было бы тебя.

– Но я здесь, – сказал Хронос. – Я существую.

– Ты существуешь, – согласился кот. – Но твоя временная линия потеряла якорь. События, которые сделали тебя профессором Хроносом, больше не произошли. Ты выпадаешь из реальности. Через несколько часов тебя не будет. Никто не будет тебя помнить.

– Никто? – переспросил Хронос. Его ноги уже исчезли. Он сидел в кресле, но ниже пояса его не было.

– Никто, кроме Влады, – сказал кот. – Она – причина парадокса. Она – единственная, кто может тебя спасти.

– Я не нуждаюсь в её спасении, – прохрипел Хронос. – Она нарушительница. Она…

– Она – твоя единственная надежда, – перебил кот. – И она уже идет в Хранилище Хроник, чтобы отправиться за тобой в прошлое.

– Останови её, – потребовал Хронос. Голос его становился слабее. – Это запрещено. Она не имеет права…

– Она имеет право, потому что она помнит, – сказал кот. – А время, Хронос, время помнит всех, кто его нарушал. И иногда оно дает таким, как она, последний шанс.

Кот спрыгнул с подоконника, подошел к креслу, в котором исчезал Хронос, и посмотрел ему в глаза.

– Ты встретишь её в прошлом, – сказал кот. – Ты будешь молодым. Ты будешь горячим. Ты будешь ненавидеть её за то, что она разрушает твой идеальный порядок. Но запомни, Хронос: она – не твой враг. Она – твоё спасение.

– Я… – начал Хронос, но не успел закончить.

Он исчез.

Кот остался один в пустом кабинете, на столе которого лежал рапорт на отчисление Влады, подписанный человеком, которого больше не существовало.

Кот вздохнул, поставил мокрую лапу на последнюю строку рапорта, размазывая подпись, и сказал в пустоту:

– Ну что ж, Влада. Теперь всё в твоих руках. Не подведи время.

Он исчез.

И в этот же момент по всей Академии студенты, преподаватели, служащие – все, кто знал профессора Хроноса, – почувствовали, как из их памяти уходит что-то важное.

Что-то, что было с ними всегда.

Но никто не мог вспомнить, что именно.

Только одна девушка, которая сидела в Хранилище Хроник и лихорадочно листала старые свитки, вдруг подняла голову и прошептала:

– Хронос.

Она помнила.

Она помнила всё.

___

Кабинет ректора Академии Хронос находился в точке, где время не текло.

Влада знала об этом из учебников, но никогда не понимала, что это значит на практике. Теперь поняла. Внутри не было часов, не было движения, не было даже пылинок, кружащихся в солнечном луче. Всё застыло. Даже воздух казался густым, как патока, и каждый вдох требовал усилия.

Ректор Академии – женщина, которую все называли просто «Старая Хранительница», потому что её настоящее имя давно стерлось из памяти (и из времени), – сидела за столом, который был старше, чем большинство цивилизаций. Стол был сделан из окаменевшего времени – материала, который добывали в местах схлопнувшихся временных петель. Он стоил дороже, чем весь восточный крыло Академии вместе взятое.

Старая Хранительница смотрела на Владу глазами, в которых отражались миллионы прожитых лет. Она была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, собранными в пучок, и вязала шарф. Длинный, бесконечный шарф, который, как поговаривали, был картой всех временных линий. Каждый новый ряд – новая петля в истории.

– Садись, дитя, – сказала ректор. Голос у неё был скрипучий, как старая дверь, но в нем чувствовалась сила, способная остановить время. Буквально.

Влада села. Кресло под ней оказалось жестким и холодным, как будто его вырубили из ледника.

Рядом с ректором стояли двое: профессор Хейз, который выглядел так, будто его разбудили среди ночи (что, возможно, так и было – он спал на заседании ученого совета последние двести лет), и женщина в сером костюме из Управления временного надзора. Её звали инспектор Верра, и она не моргала. Вообще. Влада проверила.

– Ты знаешь, зачем ты здесь, – сказала ректор. Это был не вопрос.

– Да, – ответила Влада. – Решение по моему делу.

– Решение, – повторила ректор. Она отложила вязание и посмотрела на Владу в упор. – Три года, дитя. Три года ты учишься на нашем факультете. Три года ты нарушаешь главный закон хрономагов: не вмешиваться. Ты изменила тринадцать временных линий. Ты спасла двадцать семь человек, которые должны были умереть.

– Двадцать восемь, – поправила Влада. – Я вчера спасла котенка.

Инспектор Верра что-то записала в блокнот. Профессор Хейз крякнул.

– Двадцать восемь, – согласилась ректор. В её голосе не было иронии. Только констатация факта. – Каждое твое вмешательство мы залатывали. Каждый разрыв в временной ткани мы чинили. Каждый парадокс мы распутывали. Но ресурсы Академии не бесконечны. И мое терпение – тоже.

– Я понимаю, – тихо сказала Влада.

– Не понимаешь, – отрезала ректор. – Ты думаешь, что это игра. Что правила созданы, чтобы их нарушать. Что твоя жалость важнее законов мироздания. Но мирозданию плевать на твою жалость, дитя. Мирозданию нужна стабильность. А ты – источник хаоса.