Лика Русал – Жабе не съесть журавля (страница 1)
Лика Русал
Жабе не съесть журавля
Глава 1. Та, что помнит тишину.
Дворец Аояма строили триста лет назад, и каждый камень в его фундаменте был пропитан кровью. Не человеческой — другой. Древней. Той, что текла в жилах жрецов клана Журавля, когда их приносили в жертву, чтобы стены держались, а врата между мирами не открывались. Кровь высохла давно, но запах остался. Тонкий, сладковатый, чуть солоноватый — его чувствовали только те, кто родился с магией. И те, кому суждено было умереть. Аямэ чувствовала его каждое утро — он просачивался сквозь бумажные стены, смешивался с запахом благовоний и старого дерева, напоминая ей, что она здесь не гостья, не наложница и даже не женщина. Она — заложница. И её кровь когда-нибудь прольётся на этот алтарь.
Аямэ просыпалась задолго до рассвета, когда за седзи было ещё темно, и лежала на циновке, глядя в потолок. В комнате пахло ладаном, который жгли перед сном, и чем-то ещё — далёким, слабым, похожим на запах речной воды после долгого дождя. Иногда ей казалось, что этот запах идёт от неё самой. Изнутри. Из того места, где когда-то жила магия. Теперь там плескалась лишь пустота, холодная и глубокая, как колодец, в котором она провела три дня, когда ей было семь лет.
Кохару спала за перегородкой. Аямэ слышала её ровное посапывание, иногда — бормотание во сне. Служанке снились рыбачьи лодки и осенний рынок в её родной деревне, где отец торговал рыбой, а мать пекла рисовые лепёшки с бобами. Аямэ завидовала. Ей самой ничего не снилось уже много лет — только чёрная вода, холод и чьи-то глаза на самом дне. Она не знала, чьи. Может быть, её собственные. Может быть, того, кто ждал.
Она села на постели, провела холодными пальцами по лицу. Осень в этом году пришла рано, обрушилась на столицу ливнями и ветрами, которые гоняли по саду опавшие листья, собирая их в кучи у стен. Садовники не успевали убирать — их забрали на укрепление печатей, и теперь во дворце не хватало слуг. Наложницы жаловались на пыль в углах и холодный чай. Но только не Аямэ. Она вообще почти не говорила — научилась молчать в храме, где прожила десять лет после резни, устроенной в стенах родного дома. Старый монах без языка, который взял её к себе, не умел говорить, и Аямэ быстро поняла: слова не нужны. Можно смотреть, слушать, запоминать. Можно жить без голоса. Так она и жила. Тихая, незаметная, как мышь, как тень, или призрак, который забыл, зачем пришёл в этот мир. Её не замечали — и это оставалось её единственной защитой.
Проснувшаяся Кохару вошла без стука — это являлось её привилегией, единственной во всём дворце. У неё было круглое, простодушное лицо, быстрые руки и вечно мокрые глаза. Она плакала легко — от жалости, от страха, от радости. Аямэ не понимала этого. Сама она разучилась плакать, когда поняла, что слёзы не возвращают мёртвых.
— Госпожа, — Кохару опустилась на колени, поставила рядом деревянный таз с горячей водой. Пар поднимался к высокому потолку, и в его клубах Аямэ видела всё ту же чёрную воду из своих снов. — Сегодня холодно. Садовники говорят, что иней будет до полудня. Стражники меняют накидки на зимние, а на кухне шепчутся, что дров осталось только на две недели. Если не привезут новые, придётся жечь старые циновки.
— Осень, — безразлично отозвалась Аямэ, опуская лицо в воду. Пар обжёг щёки. — Что ещё говорят?
Кохару замялась, перебирая гребни. Она делала вид, что занята, но Аямэ видела: служанка ждала этого вопроса. Кохару любила рассказывать новости — сплетни, слухи, дворцовые секреты, которые собирала на кухне, как грибы после дождя. Это оставалось единственное развлечение в её жизни. И единственная связь между Аямэ и миром за пределами комнаты.
— Говорят, госпожа, — начала служанка, понижая голос, — что наследный принц вернулся из поездки. Был очень зол. Кто-то из министров перечил ему на совете. Кричали, говорят, так, что стражники за дверью слышали. А после совета принц заперся в своих покоях и никого не впускал.
— Принц всегда зол, — проронила Аямэ, вытирая лицо мягкой тканью. Она не спрашивала почему. Знала: Такахиро сердится на отца, который умирает слишком долго, на советников, плетущих интриги, на северные кланы, готовящие мятеж, на мир, требующий от него того, чего принц дать не может. И Аямэ не хотела знать новых причин
— Но сегодня особенно, — Кохару зашептала, оглядываясь на пустые стены, что также имели уши. — Говорят, принц искал вас, госпожа. Спрашивал, почему вы не выходите к обеду. Его слуга приходил дважды. Я сказала, что вы спите.
Аямэ не ответила. Она смотрела на свои руки — бледные, тонкие, с длинными пальцами. Когда-то, очень давно, мать говорила, что такие руки рождены для магии. Теперь они были просто руками наложницы, которая не может родить наследника. Такахиро говорил об этом каждую встречу — вежливо, сдержанно, но настойчиво. «Ты должна постараться, Аямэ. Империи нужен наследник. Моему роду нужен наследник. Ты понимаешь, что будет, если я умру без сына?» Она понимала. Война. Смута. И её собственная смерть — потому что без наследника печати некому будет защищать.
Кохару закончила перебирать гребни, выбрала один — из чёрного дерева, с вырезанными журавлями — и начала расчёсывать волосы Аямэ. Движения её неизменно оставались лёгкими, привычными, почти ласковыми. Гребень скользил по длинным чёрным прядям, распутывая узлы, и Аямэ закрыла глаза, позволяя себе минуту слабости. Эту минуту она давала себе каждое утро — время, когда была просто уставшей женщиной
— Вы бледная, госпожа, — посетовала служанка. — Вам нужно есть больше мяса.
— Я не голодна.
— Вы вообще никогда не голодны, — вздохнула Кохару. — Но я всё равно принесу. Вам нужно набраться сил. Господин наследный принц не любит худых женщин. В прошлый раз он высказал главному евнуху, что вы как ветка после листопада.
— Принц много говорит, — не открывая глаз отозвалась Аямэ. — Я не обязана слушать.
— Вы обязаны, госпожа, — Кохару вздрогнула и втянула шею в плечи, боясь столь неосмотрительных речей Аямэ. — Он — ваш господин. И он любит вас.
Аямэ хотела сказать, что Такахиро вовсе не любит её, что она для него — инструмент, печать, сосуд для наследника. Но не сказала. Кохару была слишком наивна, слишком добра, чтобы слышать такую правду. Пусть живёт в своём маленьком мире, где принц может полюбить девушку с улицы, а демоны остаются только в сказках.
После завтрака, когда солнце поднялось выше и залило комнату бледным, осенним светом — жёлтым, слабым, каким-то обречённым, — Аямэ подошла к сундуку в углу. Старый, тёмный, с потускневшими бронзовыми накладками, он стоял здесь ещё до неё. Может быть, его привезли из какой-то другой провинции, а может, он всегда был здесь, с момента закладки дворца. Аямэ не знала. Она знала только, что внутри, на самом дне, под слоем выцветшего шёлка, лежал бумажный журавлик.
Она открыла крышку. Запах старого дерева и сухих трав ударил в нос — лаванда, полынь, что-то ещё, что она не могла узнать, ведь никогда не интересовалась наполнением ароматических мешочков. Аямэ запустила руку внутрь, нащупала шёлк, отодвинула край. Журавлик лежал на самом дне — маленький, пожелтевший, с надорванным крылом.
— Тысяча журавликов, тысяча желаний, — шептала она. — Мама говорила, что если сложить тысячу, любое желание сбудется. Я сложила тысячу. А затем ещё две Почему оно не сбылось?
Журавлик не отвечал. Всего лишь мёртвая бумажка. Всё, что осталось от клана Журавля.
***
Род Цуру был старым. Настолько старым, что никто уже не помнил, когда он появился — в одних хрониках писали «от основания неба и земли», в других — «после великой войны с ёкаями», в-третьих просто ставили прочерк, потому что никто не хотел вспоминать те времена. Именно из него образовался клан Журавля. Жрецы и маги, хранители равновесия между миром людей и миром духов. Их кровь держала печати. Их молитвы закрывали врата. Их имена нельзя было произносить вслух — только шептать в храмах и вписывать в свитки, которые потом прятали в подземельях, куда никто не заходил.
Мир Аямэ рухнул в детстве.
Та ночь запомнилась отчётливо. Она проснулась от криков. Не детских — взрослых. Материнских. Аямэ села на постели, потёрла глаза и ничего не поняла. За стенами их дома, стоявшего на берегу озера, горело небо. Красное, как кровь, как закат, который никак не мог погаснуть. Дым полз по земле, и в этом дыму, как призраки, метались люди. Кто-то бежал к лесу, кто-то к озеру, кто-то просто стоял на месте, оцепенев от ужаса.
Не успела Аямэ накинуть накидку на голые плечи, как мать вбежала в комнату, схватила её за руку и потащила за собой. Они бежали по коридору — мимо кухни, где ещё вчера пахло рисом и жареной рыбой, мимо гостиной, где отец принимал важных чиновников, мимо алтаря, где горели лампады, освещая лица предков, чьи имена уже никто не помнил. Аямэ спотыкалась, падала, мать поднимала её, тащила дальше. Рука матери даже тогда оставалась тёплой, а вот дыхание — стало тяжёлым и прерывистым, непривычным.
— Не смотри, — шептала она маленькой Аямэ. — Закрой глаза и не смотри.
Но Аямэ смотрела. Она не могла не смотреть. А потому видела, как дядя Тэру, великий маг клана, выбегает навстречу воинам с поднятыми руками. В его ладонях горел белый свет — такой яркий, что Аямэ зажмурилась. А когда открыла глаза, дядя лежал на земле, а из его груди торчало копьё. Она видела, как бабушка, старая, сгорбленная, с седыми волосами, развевающимися на ветру, пытается закрыть собой вход в святилище. Воины отшвырнули её, как бамбуковую трость. Бабушка упала и не встала. Аямэ видела, как отец — высокий, сильный, с мечом в руке, который он не умел держать, потому что являлся жрецом, а не воином, — рубится сразу с троими. Он убил двоих, но третий зашёл со спины. Отец упал на колени, потом лицом в траву, покрытую каплями прошедшего дождя.