Лидия Жиглова – Окно с видом на радугу (страница 3)

Непонятно, чем бы закончилось моё безрассудство с Владимиром, если бы не произошло несчастье. И вот перед глазами мёртвый муж, который не сумел справиться с потерей бизнеса и решил добровольно уйти из жизни, оставив мне свои долги. Похороны, упрёки родственников, обвинения в мой адрес, чувство вины не понятно за что проносятся в голове. И боль вновь разгорается внутри.

Воспоминания воспроизводят картинку за картинкой. И вот перед глазами я уже вижу зарёванное лицо дочери. Тот самый момент, когда мой отец, соответственно её дедушка, перевел мне деньги на покупку ей выпускного платья. Мы не смогли тогда ими воспользоваться, так как они тут же были списаны с меня в счёт уплаты долга банку. Я тогда рыдала вместе с дочерью и чувствовала такое отчаяние и бессилие, что впору хотелось отправиться за мужем следом! Помню жуткий стыд и беспомощность, когда наряженные выпускницы получали аттестаты зрелости, а моя дочь была в школьной парадной форме – белый верх, тёмный низ. Ни о каком выпускном вечере речи не было. На это у меня просто не было денег.

Моя жизнь тогда была похожа на разбитую повозку, пытающуюся проехать по взрытой дороге, когда твои убеждения, блоки, установки и привычки вновь и вновь возвращают тебя на круги своя, и ты бежишь по проторенной дорожке, не в силах вырваться. В голове создаётся противостояние, когда по-старому ты жить не хочешь, а по-новому не знаешь как. И это буквально раздирает тебя на части. Внутри начинает двигаться энергия, которая не находит выхода наружу и ты чувствуешь нестерпимую боль. Когда говорят про душевную боль, то она та самая, которую не унять, не заглушить. Она может быть такой силы, что способна ломать и корёжить физическое тело. Чаще всего я прибегала к известному способу, который как считают многие, если не излечивает эту боль, то хотя бы смягчает её. Это начать искать виновных. Получалось, и я во всех своих бедах винила мужа. У меня появлялись сочувствующие, готовые поддержать в этой иллюзии, пожалеть, и я даже получала от этого небольшое ослабление своей боли, но ненадолго, а потом она возобновлялась с ещё большей силой. Тогда я вновь искала виноватых. Находить их становилось проще. И вот уже всё вокруг противостоит мне и я уже жертва этого страшного и злобного мира. Я и не заметила, как складывала свои обиды в увесистую стопочку и прятала внутри. Я даже не догадывалась, что это бомба замедленного действия и стоит кому-то извне поднести к этой легковоспламеняющейся массе спичку, то она загорится ярким пламенем. Периодически она и горела, выжигая всё и опустошая, иногда затухала и тлела, но была постоянно внутри и делала больно, больно, больно. И я не в силах была избавиться от этой изматывающей боли! Я думаю, что она известна не только мне. Большинство людей живёт с ней, от этого сходят с ума, потому что уму бывает просто не выдержать такой объём, постоянно усиливающейся боли.

– За что это мне? – не раз я задавала один и тот же вопрос. Тогда-то я и стала искать ответы, терзающие меня, читая, как я называла, «умные книжки». Это потом, опять-таки благодаря им, этим умным книгам, за которые цеплялась, как за соломинку, я перефразировала его, и он зазвучал так:

– Для чего это мне?

При такой постановке вопроса, уже отпала необходимость искать виноватых, в нём содержался более глубокий смысл, ответ на который я пока не находила, но обвинения, которые так упорно тянули меня вниз ослабили свою хватку и дали возможность посмотреть на сложившуюся ситуацию со стороны.

Как бы паршиво на душе тогда не было, я благодарила бога за то, что у меня есть дочь, иначе бы я просто не выжила, а ещё отец, перед которым я чувствовала свой дочерний долг. Иришка умудрилась тогда без троек окончить школу и поступить на бюджет. Она стала жить с моим отцом в его городе, а я искать работу, где можно получать деньги наличными, обходя банки. Такое место нашлось. Это был пансионат для пожилых людей в Подмосковье. Физически я была крепкой, поэтому работа сиделки меня не страшила. Да и опыт ухода за лежачими больными был. Помогала отцу, когда мама полтора года не вставала с кровати.

Долго искала Московский офис, волоча за собой чемодан, когда, наконец, нашла, то войдя, увидела ещё трёх человек, претендующих на данную должность. У нас забрали документы и велели ждать. После стали вызывать по одному. Пока сидели, то подошло ещё два человека. Уже вызвали и их, а я всё оставалась в коридоре и начала нервничать. Ну что же со мной не так? Наконец и меня пригласили на собеседование. Спросили, почему я, имея высшее образование, претендую на данную должность. Я честно ответила, что нужны деньги, причём наличные и обрисовала мою сложившуюся ситуацию.

– А не хотите попробовать себя в должности управляющей пансионатом?– задал вопрос мой собеседник.

– Я не имею опыта такой работы.

– Опыт дело наживное,– заверил тот.– Вы будете месяц стажироваться, вас научат вести всю документацию, узнаете всю специфику работы. Если справитесь, то будете работать управляющей в одном из наших пансионатов, а если нет, то сиделкой всегда сможете устроиться.

Я согласилась и поехала на предстоящее место работы. С документацией разобралась быстро и через месяц стала заменять управляющих, когда те были в отпуске. Гоняли по всему Подмосковью. Объясняли тем, что у меня получается быстро сходиться с людьми, без конфликтов и скандалов! В таком темпе проработала год, а после мне предоставили место управляющей на постоянной основе. Условия были жёсткие. Нужно было 45 дней находиться в данном учреждении. Ухаживать за престарелыми людьми: кормить, убирать, выполнять гигиенические процедуры. Но это было не самое страшное. Нужно было постоянно находиться в одном помещении с этими людьми. Вместе есть, спать, общаться. Не было места для уединения. Ночевали мы в цокольном этаже. Не было даже двери, чтобы отгородиться, поэтому, как только просыпались сиделки и начинали свою работу, то просыпались и все остальные. Утро у нас начиналось с 5-6 часов. Вначале мытьё лежачих, затем ходячих. К 8 часам все вымытые, одетые и причёсанные ждали завтрака. В пансионате проживали пожилые люди, которые самостоятельно не могли ухаживать за собой, которым требовался постоянный внешний контроль. Именно поэтому и привозили их туда родственники. Нужно отметить, что в большинстве своём, все они были из обеспеченных семей, а многие прежде сами занимали хорошие должности. Проживание здесь стоило приличных денег. Соответственно, не каждый мог себе позволить подобное.

Что же объединяло всех нас, оказавшихся в этом месте? Казалось бы ничего общего. Из разных социальных слоёв, разного воспитания и образования, даже вероисповедание было разное. Понимание скоро пришло и состояло оно в том, что всех нас объединяла боль. У всех она была своя. Каждый, попавший сюда, с удовольствием рассказывал свою историю, стараясь доказать, что его боль сильнее. Всё это многократно усиливалось, и ткался холст коллективной боли, состоявший из ниточек каждого присутствующего здесь. Это чувствовалось даже физически. Пансионат располагался в низине. Спускаться к нему нужно было по крутому склону. А чтобы попасть на железнодорожную станцию или в магазин, необходимо было приложить ряд усилий, для преодоления данного склона. И как только я поднималась вверх, так мне словно открывался другой мир, там даже, как мне казалось, легче дышалось. И, напротив, как только я спускалась в лощину, так сразу чувствовала тяжесть, словно меня накрывало плотным облаком той самой боли. И приходилось некоторое время адаптироваться, словно ты из света вошёл в тёмную комнату, только после этого боль начинала притупляться и можно было испытывать другие чувства.

Текучка была страшная. Когда я спрашивала вновь прибывших о причинах, приведших их сюда, то многие начинали с разговора о милосердии и помощи людям. И я сразу понимала, что надолго здесь этот человек не останется. И чем с большим пафосом говорилось об этом, тем короче предполагалось его пребывание здесь. Гораздо дольше задерживались те, кто приехал зарабатывать деньги и честно об этом заявлял. Деньги платили там, действительно немного больше среднего по России и это удерживало людей, помогало решить их материальные трудности.

Здесь шло постоянное движение, новые люди, новые лица, новые судьбы. Мне даже, в какой-то мере, нравилась эта «движуха», нравилось наблюдать за людьми. Именно здесь я научилась без оценок, без осуждений принимать их поступки, их решения, их действия. Приходилось даже призывать вновь прибывших сотрудников не осуждать решение родственников, сдавших своих родных на наше попечение. Особенно людей с восточным менталитетом. Им особенно трудно было понять тех, кто отдаёт своих родителей в подобные заведения. Тогда я задавала им вопрос: «Что милосерднее, гуманнее, человечнее? Заплатить немалые деньги и отдать своего близкого в заведение, где он будет под присмотром, сыт, ухожен и будет получать медицинскую помощь, что даст возможность сохранить к нему добрые, возможно даже нежные чувства. Или оставлять его дома одного и постоянно переживать о нём, о своём имуществе, терпеть его неадекватность, раздражаться, ненавидеть и неистово желать скорейшей его смерти?». Такая формулировка вопроса несколько смягчала пыл осуждения, а к концу смены и вовсе перестраивала мышление.