Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 46)

– Итак, Мартин Берг, мы уже второй раз встречаемся в культурном пространстве подвала. Мне казалось, в такой день все должны находиться на свежем воздухе, – она улыбнулась. – Как поживаешь?

Мартин услышал, как блеет что-то про только что сданный диплом, который он писал до последнего и не успел отправить по почте, и теперь, когда он всё закончил, он подумал, почему бы ему не пойти и не посмотреть… тут Мартин сообразил, что не знает, на какой фильм купил билет… и не посмотреть… кино, – неуклюже закончил он. А когда слегка пришёл в себя и спросил, как дела у неё, свет в зале погас. И, прежде чем повернуть лицо к экрану, Мартин успел заметить – она улыбается. Прозвучала музыкальная отбивка «Синематеки», кулисы распахнулись и показ начался. Это была «Космическая одиссея 2001 года» Стэнли Кубрика. Всего пару недель назад они смотрели её с Густавом. Тогда фильм вызвал у него непонятное ощущение безысходности, хотя в разговоре с однокурсниками он утверждал, что «это мощный эпос о банальной ничтожности человека».

Под сотрясавшие зрительный зал звуки Also sprach Zarathustra [60] Мартин со всей очевидностью понял, что его диплом написан идиотом, облачившим в претенциозные предложения те электрические вспышки, что мелькали у него под закрытыми веками.

– Мартин, – сказала Сесилия во время сеанса, соприкоснувшись с ним плечом, – ты очень бледный. Ты себя нормально чувствуешь?

Они покинули пещеру зрительного зала – вспотевший Орфей и встревоженная Эвридика. Как в тумане Мартин отметил, что она его поддерживает.

– У меня просто крыша едет из-за диплома, – сказал он, хотя собирался произнести какое-нибудь глубокомысленное замечание о фильме из тех, которые он прокручивал про себя в течение последнего часа.

– И о чём ты думаешь?

Они вышли на улицу, в тёплый сиренево-лиловый вечер. Не понимая, куда деть руки, Мартин сунул их в карманы брюк.

– О том, что они решат, что это хрень, – сказал он и попытался добавить смешок.

– Какие конкретно части хрень?

– Все. И в первую очередь, полемика.

– Судя по твоим словам, тебе надо что-нибудь выпить, – заметила Сесилия.

Они оказались в баре, где он увидел её в первый раз. Мартин уже открыл было рот, чтобы рассказать ей об этом, но в последний момент передумал. Они сели за один из столиков, которые уже выставили у тротуара. Вместо того чтобы убеждать его, что всё будет хорошо (как Густав), или ругать экзаменаторов (как однокурсники), Сесилия начала его расспрашивать:

– Есть какая-то часть, о которой ты сам знаешь, что она слабая? Или тебе кажется, что всё плохо?

– Мне кажется, плохо всё.

– Ладно, что бы ты сам раскритиковал? Если оппонент просто заявляет, что всё плохо, он выглядит кретином.

Он немного подумал.

– Есть кусок, где я сравниваю раннего и позднего Витгенштейна. Он вполне ничего, но я не уверен, что там всё стыкуется.

Они выпили по первому бокалу пива. Через какое-то время Мартин вытащил из сумки довольно потрёпанный к этому моменту оригинал, чтобы Сесилия могла прочесть сама. Мимо то и дело проезжали грохочущие трамваи. По тротуару и бульвару шли люди. Она переворачивала страницы. Он закурил. Спустя какое-то время она тоже вытащила сигарету из его пачки и легонько постучала ею о столешницу, не отрываясь от чтения.

– Тут всё в порядке, – сказала она в конце концов. – В целом ты затрагиваешь релевантные вопросы и строго подходишь к разбору. Возможно, слегка отклоняешься в сторону в самом конце. Всю последнюю часть можно, в принципе, вычеркнуть. Она интересна и всё такое, но необходимости в ней нет. И она довольно большая, – Сесилия перебирала страницы, – так что, если будут настаивать на сокращениях, можешь пожертвовать этим и урезать выводы вначале. Они не должны занимать, – она снова пролистала работу, – больше полутора страниц. – Она зажгла сигарету и выпустила дым в небо.

– Ты сказала «в целом»?

– Насчёт Бертрана Рассела – это, возможно, не так уж и нужно.

– Мне кажется, получилось довольно красиво.

– Красиво не значит релевантно, mein Freund. Кстати, Гартман тебе пригодился?

– Что? Да… что-то там есть. – Мартин безвольным жестом показал на груду бумаги, ставшую итогом его изнурительных трудов.

Она ничего не сказала о том, что работа оригинальная, выдающаяся или ломающая стереотипы. И единственную ссылку на фон Гартмана Сесилия, вероятно, тоже убрала бы, будь на то её воля.

– Ну а ты какую тему раскладывала по полочкам в своей работе? – спросил он.

– Историография Второй итало-эфиопской войны.

– Я не знал даже, что была первая. Что происходило во второй?

– Муссолини аннексировал Эфиопию, объявил её колонией и назвал Итальянской Восточной Африкой. Продлилось это недолго, потому что Эфиопию поддерживали союзники, и в 1940-м итальянцев изгнали. Эфиопы обычно подчёркивают, что они единственная африканская страна, которая избежала колонизации, но это не совсем так, если уж быть дотошным. Лично я считаю, что речь тут шла скорее об оккупации, а не о колонизации.

– Почему ты решила изучать историю?

Она прищурилась и посмотрела в фиолетовые небеса:

– У меня был хороший учитель истории в Аддисе. И я тоже собиралась стать учителем, но, честно говоря, не уверена, что у меня будет хватать сил на учеников.

– Аддис? – Слово ему ни о чём не говорило.

– Аддис-Абеба. Я там выросла, – улыбнулась Сесилия.

Мартин лихорадочно пытался вспомнить что-нибудь, имеющее отношение к Эфиопии. Нарисовавшаяся в голове карта из учебника начальной школы не помогла – в какой части лошадиной головы Африки находится Эфиопия? Над или под экватором? Джунгли или пустыня? В конце концов он вспомнил недавний газетный заголовок.

– Там ведь сейчас голод, да?

Она кивнула.

– А что… почему?

– Потому что было мало дождей, но главным образом потому, что президент тратит все государственные средства на ненужную войну с Эритреей. Слушай, вопрос немного не в тему. Можешь сказать, что тебе дала философия? Твой самый важный опыт?

– Мой самый важный опыт?

– Ты чему-нибудь научился? Твоё мышление изменилось? Или это было больше похоже на набивку колбасы? «P эквивалентно Q»? Онтологическое доказательство бытия Бога, доказательство Декарта? Точное определение монады? Просто я подумываю осенью взять философию, нужно выбрать между ней и историей идей, и мне хотелось бы избежать медленной смерти от скуки.

Когда чуть позже Сесилия отлучилась в туалет, Мартина пронзила ледяная уверенность: они станут друзьями. Летом они несколько раз встретятся. Она представит его своей компании: «Мой друг из библиотечных катакомб». Они будут пить вино и вести интеллектуальные беседы. Даже Густаву она понравится. И ровно когда он соберётся с силами, чтобы как-то ускорить развитие событий, она познакомит его со своим новым бойфрендом. Он на несколько лет старше, у него есть настоящая работа. И, возможно, учёная степень. В очках, но внешне не ботан. Чёрный свитер. Говоря о Горации Энгдале и Стиге Ларссоне, называет их «Гораций и Стиг». Играл в группе Маре Кандре. Нет. Вычёркивай. Надо знать меру. С Маре Кандре он не играл, другой типаж, он из Эргрюте. Когда она на него смотрит, в её взгляде появляется поволока…

– Ты выглядишь очень подавленным, – произнесла Сесилия, поставив перед ним полный бокал пива. Потом она предложила ему рассказать что-нибудь о себе, и он признался, что хотел бы писать.

– Писать что?

Мартин рассказал о почти, ну, или почти-почти законченном романе, который ему, похоже, придётся бросить, потому что «там слишком много “Джека”». А тот, за который он намерен взяться всерьёз, будет рассказывать об интеллектуальном пробуждении в университетской среде, но он пока не придумал подходящий сюжет.

Наступили весенние сумерки, долгие и синие. После очередного бокала он сказал, что думал, она пошутила, когда сказала, что читает только немецких авторов. Сесилия расхохоталась.

– Но почему только немецких? – спросил Мартин, по-прежнему не понимая, что здесь смешного.

– Это была система. Мы вернулись в Швецию, когда я должна была начать учёбу в гимназии. Я сходила в Городскую библиотеку и впала в панику. Кажется, я тогда впервые поняла, как много непознанного. То есть буквально – того, о чём ты не имеешь ни малейшего представления. – Отклонившись назад, Сесилия запустила руки в волосы. – Я не знала, с чего начать. Сперва думала взять всех авторов на «А» и идти дальше по алфавиту, но в этом случае одну только художественную литературу мне пришлось бы читать лет до пятидесяти. И тогда я придумала страны.

Прошлый, к примеру, был годом России. Сесилия плотно занималась Чеховым и Достоевским. («Правда же, Раскольникову хочется врезать? А с этой святой проституткой немного затянуто».) Она одолела «кирпич» биографии Толстого. («Как можно быть таким жёстким и при этом так хорошо писать?») Она сомневалась, каким писателем считать Владимира Набокова – русским или американским, поскольку он менял и язык, и гражданство, но потом решила, что родина всё же перевешивает. Не без усилий прочла Маяковского («раздут») и Солженицына («о’кей»). А до этого был год Англии. А ещё раньше Франции. Со смехом в голосе она рассказывала, как посвятила целый месяц книге «Бытие и ничто» [61] в надежде найти ответы «на некоторые фундаментальные вопросы, касающиеся жизни в целом».