Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 45)

– Что мне делать? – спрашивал по телефону Густав. – Они собираются поднимать этот вопрос на общем собрании жильцов.

– Слушай, – отвечал Мартин, который в этот момент с двумя детьми и пакетом, набитым продуктами, в руках совершал марш-бросок от магазина к дому. – А ты не можешь курить на балконе?

– На балконе! – фыркнул Густав. – На балконе я не работаю.

– Ты пробовал говорить с ними?

– Да, но они считают, что они правы, а я нет, поэтому речь идёт не о дискуссии, а о переубеждении, и мне при этом приписывается роль злодея. Он вполне нормальный, а она реальный волк в овечьей шкуре. Стоит всегда такая в полосатом свитере с суперкороткой чёлкой, и будущим детям сто процентов запретит играть с мечами. Ровно этот тип. Я думаю найти адвоката.

– Это, кажется, слегка…

Щёлкнула зажигалка:

– М-м-м?

– Да нет, ничего. Ракель, можешь открыть дверь?

– Мартин, тебе не надо пользоваться мобильным телефоном. Ты знаешь, какое у него излучение?

– Нет…

– Вот именно. И никто не знает. Держу пари, что через двадцать лет самой распространённой причиной смерти станет опухоль мозга.

– Но это же проверяется…

– С чего ты это взял?

– Логика капитализма. Если ты замешан в скандале, это не окупится.

– Логика капитализма скорее предполагает, чтобы нажиться на том, на чём можно нажиться за самое короткое время до того, как будет обнаружено, что это опасно. Взять ДДТ. Талидомид. Всё что угодно.

– Сигареты.

– Очень смешно.

К этому моменту они уже вошли в квартиру, и Мартин поставил пакет на пол в прихожей, рука побаливала. Ракель и Элис разулись и сразу убежали, возможно, чтобы не помогать ему с едой. Элис имел обыкновение подолгу сидеть в туалете, а когда его звали, отвечал: «Я какаю», хотя он читал там статьи из лежавшей в газетнице национальной энциклопедии.

Высказавшись о биче мобильных телефонов, Густав вернулся к теме адвоката:

– Знаешь кого-нибудь толкового?

– Только тех, которые занимаются договорами и авторским правом.

– Х-м. Я должен кого-нибудь найти. Слушай, мне надо валить. Давай, будь здоров!

Вскоре он действительно нанял адвоката.

– Сэхэр. Фантастическая женщина. Страшно представить, сколько всего разного мы не учитываем. Это ведь то же самое, что жить внутри романа Кафки и не осознавать этого, да? Получается смесь Кафки и «Матрицы», да? Я даже не задумывался на предмет завещания. А она посмотрела на меня как на полного идиота. А я такой: Сэхэр, речь не о том, что я умру. А она такая: я вам гарантирую, что рано или поздно это случится. Нереально жёсткая.

Мартин так и не понял, какую роль она сыграла в сигаретной тяжбе, но Густав продолжал курить у себя в квартире.

Он взял с собой чашку и сел в гостиной напротив свадебной картины. Несколько лет назад её брали на выставку и расположили между Цорном и Крёйером. Густав остался очень доволен, и они с Мартином приходили посмотреть на экспозицию несколько раз, а однажды Густав тайком пронёс в зал бутылочку виски, которую они, соблюдая все меры предосторожности, и выпили, пока охранник ходил туда-сюда по вверенной ему территории. Мартин тогда так и не привык к отсутствию картины. Всякий раз заходя в гостиную, он чувствовал себя дезориентированным, и поэтому решил никогда больше её не отдавать.

Это было большое полотно, метр на полтора. На нём изображались молодожёны, ужинавшие вдвоём за столом в саду.

Сесилия, справа, смеётся, а Мартин что-то говорит ей на ухо. Рядом с Мартином один пустой стул, рядом с Сесилией – два, то есть фигуры слегка смещены влево. Ни он, ни она не смотрят на зрителя: Мартин смотрит на Сесилию, а Сесилия смотрит мимо публики, в вечность. На столе много стаканов, недопитых и пустых, фарфоровых блюд с остатками еды, пара вибрирующих зелёных бутылок вина, серебряные приборы. В ополовиненной кружке пива утонула оса. Позади куст жасмина, занимающий всю верхнюю часть холста. Рубашка Мартина застёгнута на одну пуговицу, галстук висит криво, как будто на картине провели косую дробную черту. Кружево на платье с длинными рукавами выписано тщательно, хотя Мартин знал, что, если подойти очень близко, покажется, что белые закорючки и чёрточки ставились наугад. И всё это утопало в золотом свете, какой бывает в разгар лета, и Мартин не понимал, как Густаву это удалось: нарисовать нечто, не являющееся физической сущностью, постоянно меняющееся и неуловимое, как сам свет.

– Я всегда хотел, чтобы вы поженились, – сказал Густав на свадьбе, в миг просветления, когда вдруг отхлынуло глубокое опьянение, в котором они с Мартином оба пребывали. – С самого начала.

– Она же тебе не понравилась сначала.

– Она мне понравилась.

– Ты был скептичен и зол.

– Нет, не был. Сисси мне понравилась с самого первого дня.

– Прекрати. Ты со мной несколько недель не разговаривал.

– Это ты не разговаривал со мной. Я звонил как сумасшедший, но тебя никогда не было дома. Этот, как его звали, у которого ты жил, он лишь вздыхал, когда понимал, что это опять я.

– Андерс.

– Точно. Андерс. Что с ним сейчас?

– Понятия не имею. Думаю, ушёл в какие-нибудь профсоюзы.

– В любом случае суть в том, что Сисси не было равных. И это все понимали. Ей просто не было равных.

Углублённый гуманитарный курс 2

I

ЖУРНАЛИСТ: Что вы можете сказать о вашем отношении к чтению?

МАРТИН БЕРГ: Я рад, что вы задали этот вопрос. Вам не кажется, что чтение часто оказывается в тени письма? На самом деле нет писателя, который не был бы одновременно страстным читателем. В этом я твёрдо убеждён. Тот, кто говорит, что хотел бы писать, но мало читает… лжёт. Возможно, он хочет, чтобы им восхищались. Хочет заработать определённую репутацию в обществе. Я не знаю. Если вы пишете всерьёз, вы обязательно читаете. Жадно и постоянно.

Довольно долго диплом Мартина представлял собой стопку исписанных тетрадей на пружинке, которую при детальном рассмотрении никак нельзя было назвать завершённой, как он пытался убедить себя, работой. Попытки раскрыть казавшуюся ему блестящей идею только запутывали её. Кстати: а кто-нибудь когда-нибудь интересовался отношением языка к восприятию? Это вообще важно? Почему он решил взяться за Витгенштейна, австрийца, увязшего в своей логической системе настолько, что мир, для которого эта логика предназначалась, превратился в не более чем абстрактную идею, материал для размышлений.

Приближался конец семестра, и ни на что, кроме диплома, не оставалось времени, что, впрочем, значения не имело, потому что, всегда и везде высматривая Сесилию, Мартин очень боялся где-нибудь на неё натолкнуться. Он почти не выходил из дома. Целыми днями ходил по квартире в пижамных штанах и футболке с надписью The Clash Scandinaviumspelning 1980 [59], а если мёрз, надевал сверху халат. Питался чёрным кофе, бутербродами с печёночным паштетом и солёными огурцами, яичницей с беконом и белыми бобами и дешёвым французским вином в дозах, необходимых для оптимальной продуктивности работы. Иногда Андерс заставлял его съесть тушёную чечевицу. Иногда, доковыляв до Стигсбергсторгет, он покупал в киоске сосиски с картофельным пюре на бумажной тарелке и запихивал их в себя, сидя на скамейке рядом с парой алкашей, жаловавшихся на размеры пособия.

Густав, дела у которого после успешной весенней выставки снова пошли в гору, говорил, что Мартин «если начистоту, слишком серьёзно относится к учёбе», и ему надо слегка поумерить свой пыл:

– Может, хотя бы по бутылочке в «Пустервике»? – гнул своё он.

– Никаких бутылочек.

– Адская дисциплина.

Мартин со вздохом начинал перелистывать свои бумаги.

В конце мая он передал свежие копии диплома научному руководителю и оппоненту. Наступила недельная передышка. Накануне, в последний раз перечитывая работу, он не спал до четырёх утра, и теперь уходил с кафедры одновременно разбитым и встревоженным.

Он хотел одного – поскорее оказаться дома и лечь спать. Из телефонного автомата возле Городской библиотеки он позвонил в Валанд и попал на Сиссель. Она сказала, что пойдёт поищет Густава. Мартин ждал, опуская в таксофон монету за монетой.

Именно в тот момент, когда голос Сиссель раздался снова, Мартин увидел, что по ступеням поднимается хорошо знакомая фигура, на сей раз без куртки.

– Прости, что ты сказала?

Сиссель повторила: Густав и Шандор вышли поесть, но позже должны вернуться. Мартин поблагодарил и быстро направился в библиотеку.

У неё была максимум сорокапятисекундная фора. Ни на абонементе, ни у полок с зарезервированными книгами её не было. И на лестнице тоже. Значит, либо минус первый, либо минус второй этаж. Вторник, сеанс в «Синематеке». Он спустился, аккурат когда она показывала билет на входе в зрительный зал. Следующим вошёл он. В зале было от силы человек десять. С громко стучащим сердцем он перемещался вдоль рядов. Он знал, что она там, и всё равно при виде её Мартина словно током ударило. Сесилия сидела ближе к середине ряда, скрестив ноги и положив руки на колени. Протиснувшись мимо недовольного клавишника, обладателя длинных ног, и надеясь, что она не задумается, почему он не выбрал какое-нибудь более легкодоступное место, Мартин воскликнул:

– Сесилия! – с интонацией, как будто это был для него неожиданный и приятный сюрприз.

Она подняла взгляд и в растерянности произнесла:

– А, привет.

На ней были голубые джинсы и мужская рубашка. В голове, как комар, запищала мысль: рубашка не её. Это рубашка её бойфренда. Она испачкала свой свитер и со смехом попросила его одолжить ей что-нибудь. Поцелуй на прощание в дверях, ему нужно поработать, а она, Независимая Подружка, пойдёт одна в кино. У Мартина возникло секундное подозрение, что она не помнит ни его имени, ни кто он такой вообще. Но Сесилия убрала с соседнего сиденья сумку так, словно они договаривались встретиться и она придержала для него место, и сказала: