Лидия Сандгрен – Собрание сочинений (страница 48)
– Фильм неплохой, – сказал он, – но книга намного лучше. Жаль, что твой английский год ушёл в невозвратное прошлое.
– Здесь система дала сбой, – ответила она. – А я не могу просто брать и читать всё, что мне рекомендуют начитанные молодые люди.
– Полагаю, такие рекомендации ты получаешь часто.
– Уоллеса мне рекомендуют впервые.
– А кто в топе из рекомендованных? Верхняя тройка?
Она задумалась.
– Я бы назвала Буковски, Кафку и Достоевского. А в шведском топе у нас Стиг Ларссон и монсеньор Лундель.
– Отличная компания.
– Разве нет? Речь ведь о романе, где спившийся почтальон отправляется к продажным женщинам. Прямой путь к женскому сердцу.
Мартин потрогал круглую подвеску, висевшую на золотой цепочке. Подвеска лежала строго в ложбинке. У Сесилии была потрясающая ложбинка.
– Я заметил, что часть французов ты читала по-французски, – сказал он.
– Я брала уроки, – ответила она, зевнув, – у пожилой француженки. – Она была дико строгой и ненавидела Аддис.
– А почему она не уезжала?
– Она была замужем за миссионером, который пытался спасти народ из Огадена.
Солнце поднялось выше, в комнате стало прохладнее. Окно было распахнуто. Сверху открывался вид на городские крыши, простирающиеся вплоть до портовых кранов Хисингена. Мартин расстегнул пуговицы на её рубашке и осмотрел все её родинки и родимые пятна. Лицо Сесилии было совсем рядом, глаза полуприкрыты. У неё тонкие запястья. И влажные волосы на затылке.
Потом она ушла в туалет. Он слышал, как в душе льётся вода. Когда она вернулась, волосы у неё были собраны в пучок, отчего черты лица стали более чёткими. У неё были широкие брови с изломом, как у актрис старого Голливуда.
– Мы можем позже сходить в «Прагу», – предложила она, залезая в кровать. После душа её кожа была прохладной и гладкой, как мрамор.
– Отличная идея. При условии, что твой желудок сможет удержать съеденное и ты не устроишь там шоу с рвотой.
Сесилия толкнула его локтем.
– Я видела там твоего приятеля, – сказала она, – того, нервного в очках. Он там часто появляется с шумной компанией художников.
– А, Густава?
– Да.
– Странно, что ты не видела там меня, – и, только произнеся это, Мартин понял, что с тех пор, как узнал, что она живёт неподалёку, уже не первый месяц не заходит в «Прагу».
– Кажется, мне уже лучше, – произнесла она, положив голову ему на плечо. – Ну, что ж, давай займёмся пробелами в моем образовании. Что ты можешь рассказать об этом Уильяме Уоллесе?
III
МАРТИН БЕРГ: Чаще всего с большими жизненными вопросами мы сначала сталкиваемся в литературе и только потом в реальности.
ЖУРНАЛИСТ: Какие вопросы вы сейчас имеете в виду?
МАРТИН БЕРГ: Смерть, например. И любовь. Особенно любовь. Есть безумцы, которые считают, что любовь должна быть простой. Что любить – это как плыть на надувном матрасе в бассейне, температура в котором равна температуре тела… Что, разумеется, нелепость. Истина в том, что любовь это нечто очень сложное. И человеку тут необходима всяческая помощь.
– Это глупо, – сказал Мартин.
Над ними простирались золотые арки крон Слоттскугена. Воздух был наполнен птичьим пением. Он поставил банку пива себе на живот. Рядом диссонирующим аккордом к псалму во славу прекрасного лета сидел Густав: в рваных джинсах и полосатом свитере, провисавшем на его худосочной грудной клетке. Густав, похоже, вёл ночной образ жизни, и под глазами у него залегли глубокие фиолетовые тени, хотя сегодня (Мартин это знал) Густав проспал двенадцать часов кряду и плотно поел (бифштекс в панировке с картофелем и луковым соусом в «Юллене Праг»).
– Что глупо? – переспросил Густав, и Мартин понял, что тот уловил только конец фразы.
– Что работа отнимает целую прорву времени.
– Вот, и я о том же. Безумие.
– Вечером вообще не остаётся сил. Только к воскресенью удаётся оклематься, но что толку – над тобой уже занесён топор понедельника. Говорят, к этому можно привыкнуть, но вот только когда же это наконец произойдёт?
– Привыкнуть можно, вопрос в том
– Полагаю, к тому, что ты крепостной.
–
В приступе экономии Густав перешёл на самокрутки. Он получил стипендию и, чтобы не спустить деньги на что-то другое, сразу купил холст и масло и был очень доволен собственной находчивостью. Деньги исчезали у него из карманов, как будто он в буквальном смысле ими сорил. Случалось, оплачивая счёт, он добродушно искал сотню, которая «точно где-то была». И никогда не стыдился, если не находил ничего, кроме монет, каких-то бумажек, чеков и спичечного коробка. Разумеется, он снова платил – выуживал мятую пятисотенную после того, как продал картину или получил денежный перевод от бабушки, и настаивал на десерте или коньяке к кофе. Для Густава деньги представляли собой нечто такое, что просто откуда-то появляется. Когда же они исчезают, приходится какое-то время довольствоваться самокрутками и дешёвым вином, но потом они обязательно заводятся снова.
Мартин же, вместо привычной работы на почтовом терминале, летом устроился почтальоном, это позволяло проводить больше времени с Сесилией. В первые недели после пробежек по лестницам с почтой и рекламными буклетами у него болело всё тело, и уже в девять он чувствовал смертельную усталость. Если сейчас немного подремать, к вечеру он будет пободрее, но он должен поговорить с Густавом о Сесилии. Мартин закрыл глаза.
– Именно «крепостной», – произнёс Густав, словно он, уже имея опыт рутинной работы, решил, что это не для него.
– Сизиф, надо думать, счастлив, – сказал Мартин.
– Что?
– Камю. Из «Мифа о Сизифе». Слушай, мы с Сесилией собираемся выпить вечером пива – давай с нами, а?
Густав ответил не сразу:
– Я планировал…
– Пойдём. Рано или поздно ты должен с ней познакомиться.
– Мы уже знакомы.
– Вы виделись три секунды.
– Она кажется приятной.
– Почему ты тогда не можешь просто выпить с нами пива?
– Хорошо, – вздохнул Густав. – Но только один бокал.
– С каких пор ты начал останавливаться на
– В общем, вы теперь вместе.
– Думаю, да. Ну, или не знаю.
– Ты не знаешь, вместе вы или нет?
Уже несколько недель они регулярно встречались. Чаше всего у неё, но иногда приходили в «коммуну» на Каптенсгатан. (Она заметила, что это не в прямом смысле «коммуна», а квартира, которую снимают два человека.) Они вели себя ровно так, как ведут себя те, кто «вместе». Медленно гуляли в Слоттскугене и кормили уток чёрствым багетом. Готовили еду, которую оба не очень любили (цыплёнка в апельсинах), одновременно слушая музыку и между делом выпивая всё вино, предназначавшееся к ужину. Часами лежали под цветущими вишнями возле Аннедальсеминариет, расстелив на земле плед. Ходили в кино. Искали старые пластинки. Катались на велосипедах до Сальтхольмена. Ездили за город на её разваливающемся старом «вольво».
Мало-помалу он все о ней узнал. Бо́льшую часть детства она провела в Аддис-Абебе, где её отец-врач руководил специализированной клиникой для женщин с осложнённым течением беременности. После возвращения в Швецию семейство Викнер пару лет проживало под Гётеборгом, а потом перебралось в Стокгольм. Сесилия, похоже, не имела ничего против географической дистанции, Мартину это тоже нравилось. Семью девушки он всегда воспринимал как неизбежное зло, приложение, с которым обязывал считаться социум. Но что хорошего в семье? Произвол семейных ограничений, правила, которых придерживаются не потому, что на это есть осмысленные причины, а просто потому что так
Таким образом, в истории Сесилии мать, отец и трое младших детей Викнеров остались абстрактными персонажами. Когда ей исполнилось шестнадцать, она поселилась в коммуне в Хаге, обзавелась там комнатой, в которой жила вместе со своими книгами. Соседи устраивали вечеринки, трахались, играли на гитарах, печатали трафареты на матричном принтере, готовили чечевицу, ходили на демонстрации против ядерного оружия, учились, набивали ботинки снегом, спорили о коммунизме, расправлялись с традиционной семьёй, стоя во дворе, орали в закрытое окно: «Но ты же обещал, Микки!» А потом их дом снесли. И Сесилия нашла квартиру на Кастелльгатан, в которой Мартин и провёл бо́льшую часть ночей последнего месяца.
Но случались и дни, когда они не виделись и не звонили друг другу. Сесилия могла выпрыгнуть из постели, одеться, ругаясь из-за того что опаздывает, и убежать на работу – в дом престарелых, где главным образом читала в ожидании какого-нибудь поручения – и на прощание лишь быстро поцеловать его и ничего не сказать о том, когда они увидятся в следующий раз.