Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 11)

— Мы едем в Союз, в Россию. Куда же еще?! — закричал Мотл.

— Да-да… — она кивнула головой. — Савва когда-то мечтал поехать в Союз. Если бы с нами был Савва…

Мария стояла, размахивая утюгом, чтобы лучше разгорелись угли, и весело смотрела на деда.

— Я — твой дед, — сказал Мотл. Будто Мария не знала, что он ее дед! И ударил себя кулаком в грудь. — Ты должна ехать с нами.

Он попытался схватить ее за руку, но Мария сильнее взмахнула утюгом — даже искры посыпались — и рассмеялась.

А Мотл закричал:

— Почему она смеется? Она смеется над своей гибелью! Брось этот утюг! Брось этот дурацкий утюг и перестань смеяться!

— Мы все еще ждем Савву, ее отца, — сказала бабушка. — Разве Мария может уехать, не дождавшись отца?

О себе бабушка ничего не сказала, но Мотл понял ее.

— И вы тоже… — Он вспомнил о своем картузе и снял его обеими руками. — И вы с нами, Александра.

Бабуся отрицательно покачала головой: нет, она не поедет. Хорошо, что он вспомнил о ней, но она не поедет.

И тогда заговорила Мария:

— Я с бабулей, мы с ней вместе. Мы будем ждать отца.

Мотл затравленно озирался, то совал руки в карманы пиджака, то хватался за бороду. Потом он нашел применение своим рукам: подошел к Марии вплотную, сжал ладонями ее щеки и стал жадно, пристально вглядываться, словно искал что-то забытое. Мария уже не смеялась.

— Боже мой, боже мой, — будто в лихорадке твердил Мотл. — У тебя глаза Евы. Глаза моей Евы… У тебя материны глаза! — Он повернул обезумевшее лицо в сторону бабушки Александры. — У нее глаза Евы! Она должна уехать, она — еврейка! Вы слышите, Александра? Она должна уехать, вы же не хотите ее погибели, Александра?!

Бабушка встала — она сидела на лавке у окна — и, тяжело припадая на больную, с раздувшимися венами, ногу, подошла к Мотлу.

— Где вы были до этого, Мотл? — низким, хриплым голосом спросила она. — Прошло тринадцать лет, как живет на свете Мария, а вы все еще не раскаялись в своей жестокости и не приняли в сердце дитя покойной Евы. Где вы были раньше? Вы приходили один раз в году, приносили кулек конфет и немного денег, а Сарра ни разу не была в этом доме. Сарра — ее бабушка. Даже когда пришла советская власть и изменила порядки и законы на нашей земле, и мы с Марией перестали чувствовать себя отверженными, Сарра не появилась в этом доме. Значит, у нее каменное сердце. И не крутите головой, Мотл, я вам не поверю. Я не верю и в ваше доброе сердце, Мотл, а потому не могу отпустить с вами Марию. Она всегда будет изгоем в вашей семье. Отпустите ее, Мотл, вы разве не видите, что девочка испугана?

— Сейчас идет большая беда на евреев! — вскрикнул Мотл, но отпустил голову Марии, и та прижалась к своей прабабке дрожащим телом.

— Эта беда идет на всех честных людей, это — общая беда! — сурово отрезала бабушка Александра. — Мы остаемся ждать Савву, что бы там ни было.

Так он и ушел, ее дед Мотл, а они остались в Кишиневе ждать отца.

Но в пасхальный день сорок третьего года бабушка уже сожалела, что не отпустила Марию с ее родичами в Советскую Россию. Напрасно сожалела, потому что Мария не могла бы оставить свою бабусю. Она могла бы поехать только с нею, только с бабушкой.

— Когда меня не станет, пробирайся туда, к русским. Иди им навстречу, — оказала бабушка, глядя на маковку Чуфлинской церкви. — Я уже не дождусь, чует мое сердце… Не увижу ни Саввы, ни русских…

Мария взяла ее за руку, — узловатую, морщинистую, со вздувшимися синими венами, — и сказала:

— Идем вместе.

— Я свое отходила. Вот, даже к божьей матери не смогла пойти в такой день…

Вместе с колокольным звоном доносилась к ним песня Катрины, новой их соседки. Катрина напилась с утра, едва разговевшись, — и теперь ее заунывный голос все тоскливее пел одну и ту же песню. Но ни бабушка, ни Мария не осуждали Катрину: неделю назад убили ее мужа, сцепщика вагонов. Он поспорил в корчме с легионерами, кажется, напомнил им о Сталинграде. Могло ли это понравиться пьяным легионерам? Один из них выстрелил в живот Катрининому мужу. И тогда ее сын Георг, который был в корчме вместе с отцом, всадил этому легионеру нож в грудь по самую рукоятку. Как удалось Георгу убежать? И где он теперь скитается, где прячется? Катрина перебралась на новую квартиру, но вместе с нею перебралась сюда и ее беда. От беды не скроешься, ее носишь в себе. И молитвами не замолить и вином не залить. Так говорила бабушка Александра.

— Ты видела ее сына, Георга этого? — спрашивает Мария. — Какой он? Смелый, правда?

— Видела. Он часто помогал Катрине, таскал мешки с овощами на рынок. Она тогда овощами торговала. Красивый парень, ученый.

— Это правда, что он учился в гимназии?

— Правда, Катрина вбила себе в голову, что ее сын будет ученым, может, даже учителем. Эти гуцулы — народ упрямый.

— Красивый, говоришь? — задумчиво переспрашивает Мария.

И бабушка отвечает:

— Будь другое время, останься тут советские, ты бы тоже училась. Если б не война, то кто знает… В красоте ты Георгу не уступишь.

— Где он теперь, бабуся?

— Катрина говорит, далеко, в горах. Да думается мне, что не так уж он далеко…

— Это хорошо, если он в безопасности, — тихо отвечает Мария, — скоро война кончится… Все так говорят.

— Скоро ли, не скоро — война кончится. Все войны когда-нибудь кончаются.

— Я вот все думаю, какая беда погнала горемыку эту по зимним дорогам. Одну, да еще беременную… Откуда и куда она пробиралась? Если бы не Степа, пропасть ей.

— И пропала бы… Говоришь, на самом краю обрыва нашел?

— На краешке. Еще бы шаг-два… Вижу, говорит, лежит вроде тряпья узел, чтоб, мол, такое лежало? Подошел ближе — человек. Потрогал… Кажись, жива. Ну, взял на закорки и принес. Я так и ахнула, когда он в хату ввалился. Раздели, обсушили, а она как мертвая… Я в слезы, а Степа говорит: «Вы, бабы, живучи, небось, отойдет. Дитя на свет запросится, она и отойдет». У ней только и есть, что живот один, а сама — глядеть страшно, косточки одни.

— Твой Степан все людей из моря таскает. Сколько он уже спас! Талант у него на людей, на беду человеческую. Скажи вот, чего его понесло в такую непогодь туда, за поселок, на пустошь?

— Да ведь шатун он, непогода его не страшит. Море все к себе тянет. Рыбак — одно слово.

— Страшно мне что-то… Песню бы спела, а, Невена? Песни болгарские когда-то пела, хорошо пела, помнишь? Не забыла еще?

— Песни помню, а язык забывать стала.

Пушки бухают… Нет, то колокола бьют. И песня слышна — заунывная, точно плач. Это Катрина поет. Бабушка встает со своей скамеечки и бредет за угол дома, куда выходит окно Катрининой каморки. Стучит в бренькающее стекло. Да, вот оно звякает… Пока не выходит к ним Катрина. Лицо у нее опухшее, глаза красные, слезятся.

Бабушка говорит ей:

— В одиночку только плачут, я песни лучше на людях петь.

Катрина сморкается в фартук, а бабушка продолжает:

— Тут хорошо. Никто тебя не видит, и ты никого не видишь. Только небо да купол церкви.

Но Катрина пристально смотрит на крышу дома, что виднеется по другую сторону высокого каменного забора.

Бабушка следит за взглядом Катрины, ее грузное тело слегка покачивается, словно бабушка нянчит дитя. Может, она баюкает Катринино горе?

Бабушка тихо говорит:

— С домами случается то же, что и с людьми: умирают. Ты вот глядишь на этот дом…

— Куда я гляжу? — пугается Катрина. — Я никуда не гляжу. Что мне развалины?

— Да, теперь это развалины, — спокойно подтверждает бабушка, — а был когда-то богатый дом. Когда люди покидают дома, в них поселяются пауки и мыши.

Катрина вздрагивает, смотрит расширенными от страха и тоски глазами на прохудившуюся крышу, из которой ребрами выпирают стропила. Крыша щерится беззубым оскалом. Марии тоже становится жутко, она прижимается к бабушке.

— Но крыс там нет, — невнятной скороговоркой отвечает Катрина и прикрывает рот ладонью.

И этот ее жест и налившиеся темной тоской глаза окончательно пугают Марию. Но бабушка спокойно говорит:

— А откуда им там быть? Таких развалин избегают не только люди, но и крысы. — Она гладит Марию по голове странно легкой ладонью и продолжает: — Я хочу сказать, что хорошо знаю этот дом, когда-то приходилось бывать в нем.

Катрина недобро смотрит на бабушку, и та поясняет:

— Я ходила туда стирать белье. В этом доме мой Савва и познакомился с Евой, матерью Марии.

Катрина хрипло смеется:

— Теперь ваша Мария хозяйка этих развалин?

— Борух, умирая, завещал дом Фриде, экономке своей. А Фриду убило, когда бомба попала в дом.

— Вот я и говорю: теперь ваша Мария хозяйка этих развалин.