Лидия Мищенко – Дочери человеческие (страница 10)
Ибо и невозможное тоже должно быть, — и есть:
Оно дышит,
оно бьется,
оно существует.
Бабусенька! Они сидят у задней стены дома, на солнышке. Отсюда виден купол Чуфлинской церкви. Купол сверкает и плавится, словно второе, маленькое солнце. В голубом небе плывут облака, похожие на медлительных рыб. Мария отрешенно слушает пасхальный благовест, а бабушка шепчет свою молитву, просит богородицу спасти Марию, охранить ее от всех бед и напастей. И Мария думает: «Пусть бы богородица сохранила мне мою бабусю. У меня никого нет, кроме бабуси».
— Наверное, нет уже в живых Мотла, отца твоей матери, — говорит бабушка, словно подслушав мысли внучки, — снился он мне… Вроде бы бежал вдоль высохшей речки, босой, в белой рубахе. Не к добру…
— Мой дед? — спрашивает Мария.
— Нет, — сурово возражает бабушка Александра, — тебе он дедом не был. Он был только отцом Евы, твоей матери, да и то плохим отцом.
Мария знает, почему бабушка говорит так о Мотле, ее деде по матери. Дед пришел проведать внучку, когда той исполнился год. Он спросил:
— Как вы ее назвали, Александра?
И бабушка с вызовом ответила:
— Так же, как и пресвятую деву: Марией. Девочка крещеная.
Мотл долго молчал.
— А где вы похоронили Еву?
— На Троицком кладбище. Как христианку.
Мотл взял на руки маленькую Марию и заплакал. Бабушка рассказывала, что Мария испугалась чужого бородатого человека, который больно притиснул ее к груди и все пытался поцеловать девочку в губы.
— Ваш внук, Александра, совершил тяжкий грех, он отнял у меня любимую дочь, — голос Мотла был сиплым от слез.
— Нет, — твердо возразила бабушка и отобрала у него плачущую внучку, свою Марию, — вы сами отреклись от своей дочери, Мотл. — Могла ли она ответить иначе?
Он схватился за голову и запричитал, как женщина:
— Боже мой! Боже мой, вы меня осуждаете?
— А вы разве себя не осуждаете? — бабушка не могла скрыть, как глубоко удивил ее ответ Мотла.
У Мотла тряслась борода, его покрасневшие от слез и гнева близорукие глаза щурились, он подступил почти вплотную к Александре и крикнул ей в лицо:
— Ваш внук — убийца моей дочери! Знайте это!
Александра только крепче прижала к себе испуганную Марию, спокойно ответила:
— Любовь не убивает. Убивает ненависть.
О, Мария хорошо запомнила эти слова! Сперва она только запомнила, а позже поняла, как права была бабушка. Любовь не убивает.
Мотл судорожно вздохнул тогда, в те далекие годы, о которых Мария знала только по рассказам бабушки, его руки потянулись к внучке, но Мария расплакалась опять, и Мотл, сгорбившись, шаркая ногами, пошел к двери. На пороге остановился, вынул из кармана кулек с конфетами и две бумажки по пятьсот лей. Оглянувшись на Александру и поймав ее взгляд, он просительно проговорил:
— Не отказывайтесь… Ей нужно молоко.
И снова благовестят. И бабушка говорит Марии:
— Может, приняла я грех на душу, что не отпустила тебя в Россию к советским? Если б знать, успели они уехать? Вон сколько вернулись, через Днестр переправиться не смогли.
С тех пор как забрали евреев в гетто, бабушка потеряла сон и покой. Хоть и носит Мария нательный крестик, хоть и перебрались они в другой конец города, где люди не знают, что мать Марии была еврейка, а отец — коммунист, но город маленький, тут многие знают друг друга. Неровен час…
— Знать бы… — продолжает бабушка. — Да только могла ли я подумать, что так могут озвереть люди. Я не одну войну пережила, но такого видеть не приходилось. Трудно было представить. И Савву… Как Савву было не ждать? Мне бы только передать тебя отцу твоему с рук на руки, а там и глаза закрыть не страшно.
Мотл прибежал через две недели после начала войны. Мария хорошо помнит, что было то в субботу. Она только развела крахмал, и уже грелись утюги, и тут ворвался Мотл. Он даже не снял картуз и не поздоровался.
— Она должна ехать с нами! — и ткнул пальцем в Марию.
Мария стояла с утюгом в руке и разглядывала своего деда с веселым любопытством. Она уже знала его, ведь он приходил каждый год в день ее рождения.
— Вы слышите? Она должна ехать с нами!
Мария оглянулась на бабушку: вспомнила, как прибегал дед вот так же, когда отходили румыны и готовились вступить в Бессарабию советские войска. Тогда он спрашивал, что они собираются делать? И бабуся ответила, что будут ждать Савву, отца Марии, хоть они и получили официальное извещение о его смерти, но бабуся не поверила, да и все люди говорили, что такие бумажки присылали из проклятой тюрьмы Дофтаны нарочно. Мотл обрадовался и сказал, что он тоже остается и с ним остаются Сарра и дети. Все дети, кроме старшей Розы. Он не боится советской власти, потому что он — голытьба, бедный еврей, всю жизнь приходилось гнуть спину на других, и теперь хочет пожить, как все добрые люди. И еще он сказал, что берет назад свои плохие слова о Савве, он ошибался. Савва был умным человеком, он правильно сделал, что стал коммунистом, теперь-то он, Мотл, видит это. Только бы Савва остался жив, вернулся домой, и у Марии будет счастье. Но его Роза… Она уезжает со своим мужем Изей в Румынию, а там, даст бог, уедут дальше — в Америку. Сколько их ни отговаривал он, Мотл, но Изя не хочет оставаться, он ни за что не хочет оставаться…
В тот год Мотл приходил еще раза два, хотел даже, чтобы Мария пошла к ним домой, чтобы познакомиться с бабушкой Саррой, с тетками и дядей, но Мария не пошла. Она не хотела знакомиться с теми, кто отказался от ее матери и от нее самой. Она уже училась на курсах кройки и шитья, собиралась идти учиться в школу. Они с бабушкой по-прежнему стирали белье заказчикам, хотя многие из них уехали. Но работы хватало, прокормиться можно было. Чувствуя свою вину, Мотл не настаивал. Чего же он хочет теперь, когда началась война?
— Куда вы едете? — спросила бабуся.