Лидия Гортинская – Один процент будущего (страница 2)

– Кто – они?

Высокий парень хмыкнул.

– Все остальные.

Девушка с белым шарфом наклонила голову.

– Меня зовут Ева.

Имя ей подходило, в нём было что-то первозданное и опасное, как яблоко на ладони… с червяком.

– Поздравляю, – сказал я. – А меня зовут Максимилиан, хотя, вы уже знаете. Теперь, когда мы познакомились, может быть, вы отпустите меня обратно к моему кофе?

– Твой кофе закончился.

– Тогда к моей жизни.

– Она тоже.

Это было сказано без жестокости, даже почти с сожалением. От этого стало хуже.

Мы пошли дальше по тоннелю. Я не сопротивлялся, потому что сопротивление требует ясного понимания, куда бежать, а у меня была только общая идея: подальше.

– Почему я? – спросил я.

Ева не ответила сразу. Сверху донёсся новый звук – не взрыв, нет, а тяжёлое гудение городских дронов. Система проснулась полностью. Теперь район закроют, оцепят, просканируют лица, восстановят маршруты, назначат виновных и успокоят население. Возможно, даже уже назначили.

– Потому что ты нужен, – сказала Ева.

– Кому?

– Будущему.

Я невольно рассмеялся, но смех вышел жалким.

– Будущее могло бы написать заранее. Я бы сослался на занятость.

Ева остановилась. Остальные тоже.

– Хватит, – сказала она.

Голос у неё был негромкий, но тоннель будто стал уже.

– Ты можешь сколько угодно притворяться маленьким человеком, который случайно оказался среди больших событий. Мы не купимся.

– Я не притворяюсь.

– Притворяешься.

– Я правда маленький человек!

– Нет, Макс.

Она достала из внутреннего кармана тонкую пластиковую карточку и протянула мне.

На ней была моя фотография. Только лицо казалось другим: жёстче, спокойнее, старше. Под фото стояло имя: «МАКС НОЛЕВИК».

Ниже – красная строка допуска, несколько символов, которых я не знал, и одно слово, от которого у меня пересохло во рту. «ТЕРРОРИСТ».

Я посмотрел на карточку, потом на Еву.

– Это не я.

– Ты.

– У меня даже почерк мирный.

– У великих разрушителей часто красивые руки.

– Я ничего не разрушал.

– Пока нет.

Я хотел сказать ещё что-то остроумное, что-нибудь трусливо-ироничное, за что можно спрятаться, как за занавеску. Но слова не пришли.

Впервые за много лет я почувствовал не жалость к себе, а пустоту, ту самую, о которой писал в стихах, только теперь она была не метафорой, а местом, куда меня толкали.

– Вы ошиблись, – прошептал я.

Ева смотрела прямо на меня.

– Нет, Макс Нолевик. Ошибается мир. А мы собираемся его исправить.

Где-то над нами город снова заговорил моим голосом: «Граждане, сохраняйте спокойствие. Все события имеют объяснение».

И мне почему-то показалось, что это самая страшная ложь из всех, которые я когда-либо помог произнести.

Глава 2. Ева

Я шла под вопль сирен, а он стоял посреди технического тоннеля, бледный, взъерошенный, с пятном кофе на рукаве, и выглядел так, будто главной трагедией его жизни была испорченная строка в стихотворении. Впрочем, может быть, так и было. До сегодняшнего дня.

– Он точно тот, кто нам нужен? – спросил Ренат.

Я ненавидела этот вопрос не потому, что сомневалась, а потому что сомнения – заразны.

– Тот, – ответила я.

– Он похож на библиотекаря.

– Ты видел библиотекарей до реформы памяти?

– Нет.

– Вот и молчи.

Старая Мира шла впереди. Она никогда не спорила, если можно было просто идти. В этом было её главное достоинство. Ей было шестьдесят два, но двигалась она так, будто её тело давно заключило с возрастом тайное перемирие.

Макс кашлянул.

– Простите, – сказал он. – Я не хочу мешать вашей дружеской атмосфере, но не мог бы кто-нибудь объяснить, почему меня называют террористом?

Ренат усмехнулся:

– Великим террористом.

– Спасибо, сразу стало легче.

Я остановилась и развернулась к нему.

– Ты правда ничего не помнишь?

Он поднял руки.

– Я помню, что утром купил булочку с маком, голубь возле метро смотрел на меня с подозрением, потом я собирался заменить в стихотворении «дыхание туманное», потому что это ужасно. Что именно из этого указывает на мою преступную карьеру?

Он говорил быстро, слишком быстро, так говорят люди, которые надеются, что поток слов станет защитной стеной.

Мне стало почти жаль его. Почти. Жалость – роскошь для тех, кто живёт в мирное время, а нам такое время не досталось, нам досталась республика Равновесия, где каждый крик был заранее разрешён, каждая слеза записана, каждое восстание проведено по маршруту.