Лидия Гортинская – Один процент будущего (страница 3)

Они называли это порядком, а я называла это клеткой, обитой мягкой тканью.

Сверху снова донёсся голос города: «Район временно стабилизирован. Просим граждан не поддаваться слухам».

Макс вздрогнул.

– Это моя интонационная модель, – пробормотал он.

Я посмотрела на него внимательнее.

– Ты гордишься этим?

– Нет.

– Но делал.

– Все что-то делают.

– Не все помогают клетке заботиться о птицах.

Он опустил глаза – попала. Я любила попадать в слабые места, нет, я не жестокая, просто слабые места – это двери. Люди думают, что у них есть убеждения, характер, принципы, а на самом деле у каждого есть дверь, которую он охраняет. Найди её – и человек откроется.

У Макса дверью была вина. Хорошо. Вина – полезный ключ.

Мы дошли до старой станции распределения, когда-то здесь проходила линия метро, закрытая после закона о рационализации маршрутов. Государство решило, что людям вредно иметь слишком много способов перемещения. Избыточная свобода передвижения повышала уровень бытовой тревоги. Так объясняли дикторы.

Теперь под платформой жили мы. Нас было много, мы были сопротивлением. Оно должно быть похоже на воду: его нельзя схватить, потому что оно уже просочилось сквозь пальцы. Именно поэтому мы никогда не собирались толпами.

Мира приложила ладонь к ржавой панели. Сканер мигнул, узнав не отпечаток, а старый медицинский имплант в её запястье.

Дверь открылась. Внутри было тепло и шумно. Люди обернулись, кто-то вскочил, кто-то прошептал имя Макса, кто-то перекрестился, хотя религия у нас считалась допустимой только в историко-культурных формах.

Я увидела их лица и поняла: они ждали не человека, они ждали знамение. А пришёл худой романтик.

Как известно, знамения редко выглядят внушительно вблизи. Моисей, наверное, тоже когда-то спотыкался о камни. Арджуна тоже сомневался перед битвой. Только потом из сомнений делают бронзу и ставят на площади.

– Это он, – сказала я громко.

Шум стих. Макс оглядел зал. Его растерянный взгляд метался от столов с техникой к подвешенным картам, от карт к людям, от людей ко мне.

– Послушайте, – тихо начал он. – Я понимаю, что у всех тут, вероятно, сложная жизнь, но я не ваш пророк, не ваш полководец и не ваш… Нолевик. Я Максимилиан Вереск. Я просто чиню городские объявления.

– Поэтому ты нам и нужен, – сказал Савва.

Он сидел у центрального пульта, как всегда босиком. Савва был нашим связистом, картографом и самым неприятным человеком на базе, потому что всегда знал больше, чем говорил.

– Голос открывает двери, – добавил он.

Макс нахмурился.

– Мой голос?

– Твой доступ.

– У меня нет доступа ни к чему важнее архива фраз для общественных лифтов.

Савва улыбнулся.

– Ты недооцениваешь лифты.

Я подошла к центральному столу. На нём лежала официальная схема города: чистая, гладкая, лживая. Поверх неё мы нанесли свою: узлы наблюдения, закрытые магистрали, центры обработки эмоций, слепые пятна, служебные тоннели и сердце системы – АО «Заслон».

Название звучало скучно, как всё самое страшное. Официально – это технологический концерн, отвечающий за безопасность критической инфраструктуры. На деле – стена между настоящим и возможным.

Савва включил проекцию. Над столом поднялась башня «Заслона»: стеклянная, чёрная, без единого лишнего изгиба. Архитекторы режима любили здания, похожие на приказы.

– Через сорок восемь часов, – сказала я, – «Заслон» запускает новый контур прогнозирования. Полный.

Макс смотрел на башню.

– Прогнозирования чего?

– Нас.

– Всех?

– Всего.

Он хотел ответить шуткой, я это видела. Но не придумал.

– Они уже знают, где люди собираются возмутиться, – сказала я. – Кого надо повысить, чтобы он перестал злиться. Кому дать отпуск. Кого напугать письмом из налогового департамента. Кому показать рекламу семейного счастья. Кому – сводку преступлений. Они не управляют поступками напрямую. Они выращивают решения в наших головах и называют это свободой.

Макс тихо произнёс:

– Эмоциональное равновесие населения.

– Вот именно.

– Но, эта штука не совсем так работает, как вы объясняете.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна.

– А как?

Он замялся.

– Я не специалист по «Заслону». Но система не может точно знать будущее. Она строит вероятности.

Савва засмеялся:

– Слышали? Вероятности. Значит, если клетка закрывается с вероятностью девяносто девять процентов, мы должны быть благодарны за оставшийся один?!

Макс посмотрел на него с неожиданной твёрдостью:

– Один процент – это много.

На мгновение он перестал казаться жалким. Я заметила это и разозлилась. Не на него. На себя. Нельзя позволять человеку меняться у тебя на глазах. Начнёшь видеть в нём человека, а не инструмент, а нам нужен был инструмент.

– Один процент, – сказала я, – это щель. Мы её расширим.

– Каким образом?

Все посмотрели на меня. Это был мой момент. Я знала это ещё до того, как вошла в кафе, ещё до того, как толпа подняла плакаты, ещё до того, как прогремел взрыв, который должен был отвлечь город, и никого не убить. Мира рассчитала импульс, Савва ослепил камеры, Ренат вывел нас через служебный ход.

А я привела Макса. Я всегда хотела быть в гуще событий. Не рядом. Не после. Не в хронике. Внутри. Там, где история ещё горячая и её можно взять руками.

– Мы проникнем в узел «Заслона», – сказала я. – И остановим запуск.

Макс побледнел ещё сильнее:

– Вы хотите совершить теракт.

– Мы хотим предотвратить рабство.

– Обычно так и говорят люди, которые собираются совершить теракт.

Ренат сделал шаг к нему, но я подняла руку.

– Пусть говорит.