Лидия Гортинская – Один процент будущего (страница 1)
Лидия Гортинская
Один процент будущего
Один процент будущего
Глава 1. Макс
Меня зовут Максимилиан Вереск. Для друзей – Макс. Для коллег – Вереск, потому что в отделе у нас не принято было уменьшать имена: считалось, что уменьшительное обращение повышает вероятность неформального мышления на четыре процента. Это было написано в методичке, а методички у нас писали люди, которые никогда не сидели на подоконнике во время дождя и не слушали, как капли спорят с карнизом.
Я работал инженером городских голосов. Звучит красиво, правда? Почти как настройщик органа в старом соборе. На деле я редактировал интонации автоматических объявлений: «Граждане, сохраняйте спокойствие», «Маршрут изменён во благо вашего удобства», «Ваше мнение зарегистрировано и обязательно будет учтено системой». Я подбирал тембр так, чтобы город казался заботливым, но не ласковым; строгим, но не враждебным; живым, но не слишком человеческим.
У меня это хорошо получалось, наверное, потому что сам я был человеком, не слишком приспособленным к жизни. Я часто жалел себя, ещё чаще – других, а иногда даже государство, потому что быть огромным, всемогущим и одиноким, должно быть, тоже неприятно.
Да, я был нытиком. Хуже всего, ещё и романтиком. Эти два качества обычно считаются несовместимыми, но только теми, кто никогда не влюблялся в девушку, увиденную однажды в стекле уходящего трамвая. Романтик верит, что мир можно спасти одним словом. Нытик заранее знает, что слово будет написано с ошибкой.
В тот день я сидел в кафе «Норма» на углу проспекта Согласия и улицы Первого Примирения. Названия у нас в столице были такие, будто их придумывали не люди, а комитет по снижению тревоги.
Передо мной стояла чашка чёрного кофе, рядом лежал планшет с трещиной в левом верхнем углу. Трещина шла тонкой молнией через стекло и почему-то успокаивала меня. Во всём идеально гладком есть угроза: трещина доказывает, что вещь уже пережила катастрофу, но продолжает служить.
Я писал стихи, они были не хорошие, зато – свои.
Я перечитал, поморщился и решил, что «дыханием туманным» надо заменить, хотя я пока не знал, на что. Стихи всегда подводили меня именно там, где я пытался быть особенно искренним.
За окном маршировали противники строя. Они шли ровными рядами, не слишком ровными, чтобы это выглядело естественно, и не слишком беспорядочными, чтобы не тревожить камеры. На плакатах были лозунги: «ДОЛОЙ РЕЖИМ РАВНОВЕСИЯ!», «ЧЕЛОВЕК НЕ ФОРМУЛА!», «БУДУЩЕЕ БЕЗ НАДЗОРА!»
Впереди колонны двигалась девушка с белым шарфом. Она кричала, и толпа отвечала ей криком. Даже через стекло я почувствовал эту волну – не слов, а желания быть услышанными.
Я открыл городское расписание: пункт 14:00–16:00 – акция допустимого несогласия. Категория: средняя эмоциональная разгрузка. Маршрут согласован. Уровень риска: эстетический.
Я вздохнул.
Вот она, наша свобода: внесённая в таблицу, одобренная, размеченная по кварталам, снабжённая медицинскими пунктами и мобильными туалетами. Государство не запрещало людям возмущаться, а просто заранее выделяло для возмущения время, улицу и безопасный предел громкости.
Мой сосед по столику, толстый мужчина, тоже смотрел на шествие.
– Молодёжь, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Пусть кричат. Лучше на улице, чем в подвалах.
Я хотел ответить, что подвалы тоже, вероятно, стоят в расписании, просто не для общего доступа. Но промолчал, я вообще часто молчал, ведь в этом заключалась моя гражданская позиция.
На планшете мигнуло служебное уведомление: «Вереск М.Л., завтра в 09:30 – проверка эмоционального профиля. Не забудьте прибыть с нейтральным выражением лица».
Я почти рассмеялся, потому что камеры в кафе тоже умели понимать смех, потом снова посмотрел на девушку с белым шарфом. Она уже была ближе. Светлые волосы выбивались из-под капюшона, лицо казалось решительным до неразумности. Такие лица всегда вызывали во мне зависть. Я всю жизнь сомневался даже перед тем, как заказать пирог. А она, казалось, могла поджечь небо просто потому, что оно висит слишком низко.
Потом случился взрыв, не такой, как показывали в старых фильмах, где огонь раскрывается красивым цветком, скорее короткий удар, будто сам воздух на мгновение стал твёрдым и ударил всех по груди.
Стекло кафе покрылось белой сеткой трещин. Свет погас. Кто-то закричал. Чашка подпрыгнула, кофе разлился по столу, залил мой планшет, и мои стихи утонули в чёрной луже.
Первой моей мыслью было: какая пошлость – погибнуть рядом с плохим стихотворением. Второй: я не хочу погибать. Третьей уже не было, потому что меня схватили, чья-то рука легла на мой затылок и резко пригнула вниз, а чей-то голос у самого уха сказал:
– Не дёргайся, Макс.
Я хотел возразить, что незнакомые люди не имеют права называть меня Максом. Но другая рука уже потянула меня за воротник, и я оказался на полу между перевёрнутым стулом и чьей-то сумкой.
В кафе стоял дым, но не плотный; больше пыль, запах пластика и горящей проводки. Я кашлянул. Меня подняли, перед глазами мелькнуло лицо официантки, белое, как меню. Она была жива, это почему-то показалось мне важным.
– Быстро, – сказал голос.
Меня повели через служебную дверь.
– Я инженер городских голосов, – зачем-то сообщил я. – У меня нет денег. И политических взглядов почти нет.
– Знаем, – ответил тот же голос.
Мы прошли узкий коридор, пахнущий моющим средством и старым хлебом. Кто-то впереди открыл люк в полу. Я остановился.
– Нет, – сказал я. – Я не полезу в люк. У меня клаустрофобия, слабые колени, а завтра – проверка эмоционального профиля.
– Завтра у тебя не будет проверки, – сказал голос.
Меня подтолкнули. Спуск был коротким. Под кафе находился технический проход, один из тех, о существовании которых все догадывались и о которых никто не говорил. Стены дрожали от вибрации трамваем. Наверху, должно быть, уже включились сирены, мягкие, уверенные, настроенные, возможно, мной: «Граждане, сохраняйте спокойствие. Ситуация находится в зоне контроля».
Я узнал бы эту интонацию из тысячи: лёгкий бархат на первом слове, успокаивающий спад на последнем. Моя работа! Как странно: город говорил моим голосом, а я сам не мог произнести ничего разумного.
Мы свернули в боковой тоннель, в нём горели жёлтые аварийные лампы. Я наконец рассмотрел своих похитителей. Их было трое: высокий парень с оливковой кожей, невысокая женщина в сером плаще, седая, и та самая девушка с белым шарфом. Блондинка из колонны. Вблизи она казалась моложе, чем за стеклом, но опаснее. Не злая – нет. Злость часто бывает мелкой. В ней было что-то большее: уверенность человека, которому мир уже проиграл спор, просто ещё не понял этого.
– Вы… с акции, – сказал я.
Она усмехнулась.
– А ты наблюдательный.
– Я трусливый, мы замечаем детали.
– Очень полезное качество, – хмыкнула она.
– Для кого?
– Для тех, кто хочет выжить.
Я сглотнул и поднял руки:
– Послушайте, произошла ошибка. Я не тот человек. Я пишу стихи. Плохие. Иногда средние, если не очень устал. Я настраиваю объявления. У меня аллергия на пыль и революции.
Девушка подошла ближе.
– Максимилиан Вереск, – сказала она. – Возраст двадцать семь. Должность: инженер городских голосов при центре гражданской акустики. Индекс тревожности высокий. Индекс подчиняемости средний. Индекс романтической компенсации – смешной.
– Это в моём личном деле написано?
– Почти.
– А можно стереть последнее?
Она проигнорировала вопрос.
– Ты живёшь один. Пишешь стихи под псевдонимом «М.В.». Раз в неделю покупаешь цветы и ставишь их в пустую вазу, потому что считаешь, что дом должен быть готов к чуду.
Я почувствовал, как у меня холодеют уши.
– Кто вы?
Седая женщина ответила:
– Те, кто пришёл за тобой раньше, чем пришли они.