Лидия Гортинская – Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны (страница 4)

– Это мягкий вариант.

– Я заметил, что люди вокруг меня почему-то всегда выбирают немягкие.

– Вам не сказали, что это за вид? – уточнил он.

– Сказали: декоративный. Не плюётся, не кусается, не взрывается. На фоне моей практики – почти ангел.

– Это люм-игуана, Генри.

– Очень рад за неё. А теперь переведите это с бюрократического на медицинский.

– Единственный вид, официально признанный биологическим усилителем правды. Всё, что течёт из глаз этих малышей, представляет огромную ценность в определённых кругах.

Я посмотрел на ящера. Тот деликатно моргнул, в уголках глаз действительно поблёскивали влажные капли. Потрясающе. Я всю жизнь лечу животных, а самые проблемные пациенты всегда либо взрываются, либо съедают декорации. Этот не делал ничего, просто существовал – и уже превращал всё вокруг в поле для войны.

– Я, честно говоря, считал, что сыворотка правды – это уже вчерашний день, – сказал я. – В эпоху, когда любой средний ИИ может собрать правду из ваших переписок и покупок еды.

– Сыворотка правды официально запрещена для широкого применения, – задумчиво сказал Лукс. – Но вы же сами знаете, как работает цивилизация: всё, что официально запрещено, неофициально востребовано.

– И вы, конечно же, из тех, кто борется с этим явлением?

– Я из тех, кто им занимается. Формулировка гибкая.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Меня только что выдернули из рук МСОБ, не представив толком, кто они такие, и теперь вежливо объясняли, чем я ретроспективно занимался – контрабандой биологического ключа для самых грязных игр на политическом рынке. А я, между прочим, всего лишь хотел подлатать бюджет клиники.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, вы не случайные похитители, а люди с доступом. Чего вы от меня хотите? Животное у вас, я у вас, юрисдикция, вероятно, тоже. Что дальше?

Лукс улыбнулся чуть шире.

– Вы неверно понимаете ситуацию, Генри. Животное ещё не у нас. Формально оно связано с вами биологической привязкой.

Я фыркнул.

– Привязка – это ещё не брак.

– В вашем случае, к сожалению, почти. Оно привязано к вам. Это значит, что изменило базовый уровень доверия: теперь его эмоциональная реакция наиболее точна именно по отношению к вам и вашим контактам.

– То есть вы хотите сказать, что где бы я ни появился, вокруг меня теперь маркер правды, который светится, если кто-то врёт?

– Примерно так.

– Очаровательно, – сказал я. – Я всегда мечтал об этом, особенно при выборе будущей невесты. Можно я с ним буду ходить на свидания?

Лукс не смеялся, но сделал вид, что оценил:

– Мы забрали вас не только из-за животного.

– Ну, конечно. Я ещё и обаятельный.

– Вы… удобный, – поправил он. – У вас нет серьёзных связей, кроме пары долгов, нет политического веса, нет семейного клана за спиной, готового устроить скандал.

– Спасибо. Вы так много сделали для моей самооценки.

– И, – продолжил он, игнорируя, – у вас репутация: вы – ветеринар, который не задаёт лишних вопросов, если ему платят вовремя. Родители, высокие ожидания, разрыв с семьёй, мелкие контрабандные перевозки по просьбе знакомых – всё это рисует очень удобный профиль.

– Профиль чего?

– Курьера.

Я усмехнулся.

– Я подозревал, что моя жизнь выродилась во что-то подобное, но приятно услышать это официально.

– Нам нужен человек, через которого можно пропустить часть биологического потока, не привлекая лишнего внимания, – Лукс говорил всё так же спокойно. – Декларации, сертификаты, проверки – всё это красиво на бумаге. Но реальность такая: нужны люди вроде вас. Те, кто привык жить на стыке закона и практики.

– Это вы, кажется, объясняли сейчас, почему не наняли выпускника академии в белом халате.

– Выпускники академий слишком уверены в собственной неприкасаемости. Они ломаются, когда что-то идёт не по их иллюзорным правилам. Вы – нет.

– Я просто устал.

– Это тоже форма устойчивости.

Мы замолчали. Я пытался решить, что больше всего бесит сейчас: то, что меня использовали, то, что меня похитили, или то, что они, черт бы их побрал, правы насчёт профиля. Я действительно был идеальной серой мышью для чужих схем.

Корабль слегка вибрировал, уходя дальше от Фаргола. Окна были закрыты, видимая реальность отсутствовала. Только мы, стулья, ящер и ощущение, что сверху, куда-то выше нас, кто-то двигает фигуры по доске.

– Итак, – сказал я, когда тишина стала слишком густой. – Ваш план, если его перевести на человеческий язык: вы берёте меня, берёте животное, используете связку «ветеринар + биосыворотка», чтобы проверять кого-то на правдивость, а потом…

– А потом, возможно, мы вас отпустим, – сказал Лукс. – Если вы будете полезны и живы.

– Мне нравится это «возможно». Такое честное.

– Это лучше, чем «точно нет», согласитесь.

Я посмотрел на игуану. Та, будто почувствовав, подняла голову и снова сменила цвет свечения, теперь на странный золотистый. Как будто говорила: «Смотри, как интересно, во что ты вляпался». Теперь я мысленно называл это животное не ящером, а игуаной.

– Скажи честно, – обратился я к нему. – Кто из нас двоих здесь более глупый?

Игуана моргнула медленно, словно решая, и вспыхнула лёгким оттенком сочувствия.

– Даже животные понимают, – сказал я тихо. – Прекрасно.

Лукс перевёл взгляд с меня на люм-игуану.

– Она действительно реагирует на вас, – задумчиво произнёс он. – Это… даже лучше, чем я рассчитывал.

– Рад за ваш отдел, где бы он ни значился в отчётах.

– Это не отдел, – сказал Лукс. – Это консорциум.

Слово повисло в воздухе, как запах дорогого яда. Я слышал о таком только в даркнете. Консорциум «Чёрная Комета» – структура, которая официально не существовала, но фактически держала за горло половину приграничных секторов. Не только преступный синдикат. Что-то среднее между банком, мафией и теневым парламентом. У них были свои корабли, свои люди в госструктурах, свои правила.

Теперь стало ясно, почему охрана на космодроме предпочла сделать вид, что меня официально перевели и не связываться.

– Прекрасно, – сказал я. – Меня украла мифология.

– Не украла, – поправил Лукс. – Просто пригласила на работу. Пока что – без права отказа.

Я усмехнулся.

– А можно было просто прислать предложение.

– С вашим именем нам бы всё равно пришлось вас забирать лично, – спокойно ответил он. – Вдруг вы бы попытались спрятаться в каком-нибудь укромном ангаре с котятами.

Я хотел сказать, что котята – единственное безопасное окружение во вселенной, но промолчал. В этой игре любые признания могли стать оружием против меня.

Корабль пошёл на снижение. Это чувствуется, даже если не смотришь в иллюминаторы: тяжесть в желудке, лёгкое смещение баланса. Значит, где бы ни находилась база «Чёрной Кометы», мы туда приближались.

Я вздохнул.

– Ладно, Лукс. Раз уж вы так любите честность, давайте честно. Вы уверены, что забрали правильного человека? Я ветеринар. У меня диплом, сертификаты, куча долгов и очень ограниченный интерес к политическим играм. Всё, что я умею, – спасать животных и время от времени закрывать глаза на пару лишних лап, хвостов или ушей в моем багаже.

– Именно, Генри, – мягко сказал он. – Никто не подозревает ветеринара. Все подозревают политиков, военных, дипломатов, офицеров. Ветеринар – это тот, к кому приходят ночами, плача над умирающим питомцем. Человек, который видит больше, чем должен, но никому об этом не рассказывает. Это… ценное качество.

– Это называется профессиональная этика.

– Это называется умение держать рот на замке. У нас это ценится.