Лидия Гортинская – Хаос, Смерть и Символ: Дело Избранного (страница 3)

Она видела, как мужчина в соседней палате целуется с женщиной, которую никогда не видел в жизни, он плакал от счастья, а потом проснулся и сказал, что он одинок.

Она чувствовала, как мужчина верит в то, что видел Медузу Горгону, она снится ему, он покупает ей капучино и улыбается, надеясь, что она обратит его в камень.

Сначала она считала это даром. Потом начала понимать: это проклятие, потому что со временем она перестала отличать свои мысли от чужих. Однажды проснулась и услышала голос, который сказал:

«Ты больше не ты. Ты – сумма всех, кого ты видела», – это был её собственный голос. Или чей-то другой? Она не знала.

Её воспоминания начали исчезать. Сначала мелкие – любимый запах, цвет, песня, которую она любила. Потом важные: лица родителей, имя первой любви, дата рождения. Однажды она посмотрела в зеркало и не узнала себя. Зато узнала других.

В своём сне она видела мужчину, который ждал автобус, женщину, которая рвала фотографии, ребёнка, который кричал в темноте. Все эти люди спали где-то рядом. Их мысли текли в неё, как вода в треснувшую чашку.

Она стала бояться сна, старалась не спать по ночам. Сидела у окна, смотрела на дождь за стеклом и повторяла про себя: «Меня зовут Ника. Мне девятнадцать лет. У меня есть собака по кличке Лиса. Я люблю кофе с корицей. Я… я… я…».

Иногда она забывала продолжение.

Врачи пытались помочь. Диагноз был простым: «синдром внушённых воспоминаний», «гипнотическая зависимость от окружающих», «эмоциональная перегрузка», но ни одно из этих слов не объясняло того, что она действительно входила в чужие сны, что она чувствовала то, что чувствовали другие, что каждое утро она просыпалась с новыми страхами, новыми желаниями, новыми жизнями внутри себя.

Один раз она попробовала рассказать об этом врачу. Он внимательно слушал, делая заметки. Потом сказал:

– Это очень интересный способ выразить свою тревогу. Вы чувствуете себя потерянной, поэтому создаёте образы других людей внутри себя.

– Но это не образы, – прошептала она. – Это всё настоящее. Я не могу быть собой, потому что я слишком много людей внутри.

Доктор улыбнулся, как взрослый, которому стало жаль ребёнка, верящего в чудовищ под кроватью.

Теперь она сидела в своей палат и читала записи, которые сделала вчера, или неделю назад, или месяц, она Ника не знала точно. На бумаге было написано:

«Я хочу вспомнить, каково это – быть только собой. Только одним человеком. Только одной жизнью. Только одним сном».

Но она не помнит, когда в последний раз это было. Когда она закрывает глаза, она снова начинает видеть чужие лица, чужие голоса, чужие сердца, бьющиеся в её груди. Она просыпается, но не уверена, чьими глазами смотрит.

Тогда она снова говорила себе:

«Я Ника. Меня зовут Ника. Я существую. Я одна. Я – я». Это звучит как молитва или проклятие, или попытка вернуть себе саму себя.

***

Его звали Олег. Или нет? Никто точно не помнил. Возможно, это имя он выбрал сам, или ему его дали те, кто ещё мог называть кого-то по имени. Возможно, у него было другое имя, то, которое принадлежало до того, как всё изменилось.

Он был высоким, широкоплечим, с осанкой человека, который никогда не теряет контроля, даже если внутри всё рушится. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Аккуратно подстриженная бородка обрамляла нижнюю часть лица, придавая ему вид старинного священника или странствующего мудреца.

Но больше всего выделялось то, что нельзя было игнорировать. У него были две головы: одна справа, одна слева.

Обе говорили, иногда одновременно, иногда по очереди, иногда ни одна. Они были одинаковыми на первый взгляд – те же черты, тот же голос, те же глаза. Но если присмотреться, различия становились заметны. Левая голова смотрела в прошлое, правая – в будущее, одна знала правду, вторая – ложь. Иногда они менялись местами.

Он ходил по коридорам «Санкт-Элис» словно страж, которому поручено охранять не стены, а границу между разумом и безумием.

Каждый день начинался с проверки дверей. Он открывал их медленно, почти с почтением, смотрел внутрь, затем закрывал, не запирал, а просто проверял, есть ли кто-то за ними.

Он не носил блокнота, не записывал стенографии, а просто молча слушал. Иногда останавливался перед камерой и говорил:

– Они начинают уходить все глубже. Это плохо.

Никто не отвечал. Камеры не отвечали. Но он знал: его услышали.

Все в клинике знали Олега, но никто не понимал его. Для врачей он был просто охранником, а для пациентов – чем-то большим, некоторые видели в нём символ, другие – ключ, третьи – сам разум, потерянный между двумя гранями реальности.

– Почему у тебя две головы? – однажды спросила Ника.

Левая голова ответила:

– Чтобы видеть, что уже случилось.

Правая добавила:

– Чтобы знать, чего избежать.

– А ты кто? – спросила она.

Обе головы замолчали. Потом произнесли вместе:

– Мы – последний защитный механизм.

Олег родился с редким заболеванием – черепно-лицевой дизрафизм, который привёл к частичному срастанию близнецов в утробе матери. Второй плод развился не полностью: голова, часть шеи, но без тела. Она осталась внутри него, под кожей, за позвоночником. Иногда она просыпалась и говорила.

Он был ребёнком, когда впервые услышал вторую голову.

«Не верь им», – прошептала она ему однажды ночью.

«Кто ты?» – спросил он.

«Я – ты. Только правдивый».

С годами он понял: вторая голова – не болезнь, а память, при этом не его собственная, а чужая. Она говорила на языках, которых он не знал. Иногда предсказывала события, однажды она назвала имя женщины, которую он ещё не встретил, потом он встретил её. Она умерла через неделю.

Пациенты в клинике чувствовали его иначе. Когда он входил в палату, они замолкали, кто-то начинал плакать, кто-то смеялся. Многие говорили, что видят его в своих снах.

– Вы слышите её? – спросил однажды Ростислав, глядя на Олега. – Голову, которая говорит правду?

Тот не ответил. Только кивнул.

Работа в психиатрической клинике стала для него призванием. Он охранял не стены и не двери, он охранял границу между тем, что можно вылечить, и тем, что нужно принять.

Он знал, что большинство пациентов – не больные. Они просто видели то, чего другие не хотели видеть. Они жили в мире, где мифы были реальностью, время текло вспять, сны становились явью, а реальность – лишь обёрткой.

– Они не сумасшедшие, – сказал он врачу однажды. – Просто они не умеют притворяться.

Врач посмотрел на него с подозрением.

– Ты же понимаешь, что ты здесь работаешь, а не лежишь?

– Я здесь потому, что могу быть рядом с ними. Я понимаю их. Я тоже не нормальный.

Ночью, в комнате отдыха, он сидел один, снимал очки, смотрел в окно. Его вторая голова шептала:

«Ты скоро забудешь себя. Как все они. Ты уже начал терять границу».

– Я знаю, – ответил он.

«Хочешь остаться собой?»

– Нет. Я хочу остаться с ними.

***

Врач вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в конце коридора, будто он уходил не просто из комнаты, но из какой-то важной части себя. Он был низкорослым, плотно сбитым, с тёмными кругами под глазами – как будто сам проводил бессонные ночи, глядя на тех, кто потерял связь с реальностью.

Он прошёл мимо камеры наблюдения, мимо стены с трещинами, которые никто не чинил, мимо окна, за которым всё ещё лил дождь – бесконечный, непрекращающийся, словно небо проткнули иголкой.

Он подошёл к Олегу. Тот стоял у дальней стены, как будто ждал именно этого момента, или уже его пережил.

– Он хотел рассказать всем, что видит, – произнёс врач, глядя в камеру. – Но закончит свои дни в психушке.

Его голос прозвучал уверенно, но в нём проскальзывала странная нотка – не жалость, не страх, а что-то среднее между ними. Словно он знал, что говорит не совсем правду.

Голова справа у второго мужчины фыркнула:

– Как всегда. Люди выбирают удобную реальность. Даже если она ложь.