Лидия Гортинская – Хаос, Смерть и Символ: Дело Избранного (страница 2)

Иногда, когда в комнате становилось особенно тихо, появлялся белый кролик. Он не был мягким игрушечным существом из детских книг. Нет, его шерсть была сероватой, лапы – длинными и худыми, как у человека, а глаза – черные, без зрачков, как дыры в мире.

Кролик доставал из кармана пиджака старые, потёртые часы на цепочке и качал ими перед её глазами. Тик-так. Тик-так. Но время не двигалось. Оно стояло, как будто само застыло в страхе.

– Пора, – говорил кролик.

– Уже? – спрашивала она.

– Всегда уже, – отвечал он.

Тогда она отмахивалась от часов, как от назойливой мухи, тогда кролик исчезал, но через несколько минут или дней – кто знает, сколько здесь длится время – он возвращался снова.

Алиса жила в комнате, которая не кончалась, нет, не в переносном смысле и не потому, что ей было скучно, а потому, что комната действительно не имела границ. Иногда она делала десять шагов и оказывалась там, откуда начала. Иногда открывала дверь и попадала обратно в ту же палату, только с другой стороны, потом комната растягивалась, как резина, потом сжималась, становясь меньше ладони.

Стены могли быть близко или бесконечно далеко. Пол иногда казался мягким, как песок, иногда холодным и каменным. Мебель – кровать, стол, стул – всегда была на месте, но никогда не находилась в одном и том же положении дважды. Иногда кровать стояла в углу, иногда висела под потолком, иногда её вообще не было, и тогда Алиса просто сидела на полу и смотрела в пустоту.

Зеркало было единственной вещью, которую она понимала, или, может быть, наоборот – оно понимало её. Оно висело над умывальником, с чёрной рамой, покрытой паутиной трещин. Когда она смотрела в него, то не всегда видела себя, а иногда – других, иногда – того самого кролика, иногда – угол, которого раньше не было, иногда – зеленую вывеску «выход». Но каждый раз, когда она приближалась к ней, она отодвигалась.

Сначала она пыталась найти выход с помощью карты: рисовала план комнаты, ставила метки, делала заметки. Но бумага не выдерживала реальности – линии исчезали, точки смещались, углы меняли форму. Однажды она нашла свою собственную подпись в правом нижнем углу, хотя не помнила, чтобы писала её.

Потом она решила просто сидеть в одном месте и ждать. Думала, что, если ничего не делать, комната успокоится, но нет, стены продолжали двигаться, пол дрожал, дверь открывалась сама собой, даже когда никто не подходил к ней.

В какой-то момент она поняла: «Я живу внутри себя и не могу найти дверь обратно», – шептала она себе, глядя в зеркало, в котором она не отражалась.

Она часто задумывалась: а есть ли она сама? Или это всё – просто часть комнаты? Человек, потерянный в своём уме, где стены – мысли, пол – воспоминания, а дверь – лишь обещание, которое никогда не исполняется.

Она знала, что раньше жила вне этой комнаты, что у неё были друзья, возможно, семья, может быть, работа. Но теперь это было так далеко, как будто случилось в другом времени, в другой жизни.

Иногда она пыталась вспомнить голос матери, или запах дома, но память расплывалась, как масло на горячей сковороде. Оставались только образы: окно, которое не открывается, кровать, которая исчезает, зеркало, которое показывает не тебя.

Она не плакала, но это не значило, что она не хотела плакать, просто слёзы тоже стали частью комнаты. Они катились по щекам, падали на пол… и исчезали, не достигнув земли.

Врачи приходили иногда. Они говорили с ней мягко, записывали что-то в свои блокноты. Один из них сказал:

– Вы потеряли связь с пространством. Это может быть результатом травмы.

– А если я не хочу возвращаться? – спросила она.

– Что вы имеете в виду?

– А если я боюсь, что за дверью будет хуже?

Врач замолчал. Потом сказал:

– Мы поможем вам.

Она улыбнулась. Очень тихо. Почти грустно.

– Вы не можете помочь тем, кто не хочет выходить из себя.

Иногда, когда ночь становилась особенно долгой, кролик возвращался, часы в его лапах не тикали, только висели, как пустые глазницы.

– Пора, – говорил он.

– Я знаю, – отвечала она и начинала искать опять выход.

***

Его звали Максим. Он был самым спокойным из всех пациентов клиники «Санкт-Элис». Казалось, ему было легко и он принимал свою судьбу, но на самом деле, просто он ничего не мог изменить, а когда ты знаешь заранее, чем всё закончится – гнев становится бессмысленным.

Он не говорил, часто просто кивал, даже если никто ничего не спрашивал. Больше всего выделялся его взгляд. Глаза у него были темные, почти чёрные, будто в них отражается не свет, а тень. Он смотрел так, будто уже видел собеседника в другом возрасте, в другой жизни. Иногда казалось, что он знает, что тот скажешь, до того, как сам об этом подумает, возможно, так и было, потому что Максим жил в обратном времени.

Он помнил, как его хоронят, как родители стоят у могилы, сжав руки, как подруга бросает цветок в яму и шепчет: «Прости». Он запомнил этот день очень хорошо. Погода была пасмурной, но он чувствовал, как капли дождя падают ему прямо в сердце. Только вот… он ещё не умер, и он ещё не встретил женщину, которую полюбит. Её звали Алина. Он знал её лицо, голос, запах, как она будет плакать, когда они увидятся в последний раз. Но он не знал, где она сейчас. Думал, стоит ли начинать отношения.

Он видел старость ребёнка, которого ещё не родили: девочка, с его глазами. Она сидела на лавочке, с книгой в руках, и рассказывала кому-то историю о человеке по имени Максим – отца, которого она никогда не знала, но всегда любила. Но этого ребёнка ещё не существовало, а, значит, он ещё не стал отцом, и, возможно, уже не станет.

Каждый день для него был повторением будущего. Он просыпался, зная, кто умрёт завтра, кто уволится с работы через месяц, кто предаст его через год. Он знал, что через неделю его бросят, но ещё не начал встречаться с девушкой.

Время для него текло вспять. Он входил в каждое мгновение уже с его результатом. Он делал шаг – и знал, куда он приведёт. Он целовал кого-то – и знал, что однажды перестанет, он не мог забыть: только вперёд и только назад.

«Я не предсказываю. Я вспоминаю. Просто моё прошлое – ваше будущее», – говорил он врачу, который не слышал его, потому что врачи не слушали тех, кто говорит о вещах, которых не может быть.

Он часто записывал свои мысли в старую тетрадь, исписанную в обратном порядке. Последняя страница – начало. Первая – конец. Он знал, что умрёт молодым, узнал об этом давно, может быть, в четырнадцать лет. Тогда он первый раз увидел собственные похороны, с тех пор каждый день был попыткой понять: почему? Почему он помнит то, чего ещё не случилось? Почему он живёт в мире, где все другие считают себя свободными? Почему он не может просто начать?

Он писал: «Зачем мне жить, если я уже знаю, как умру? Зачем начинать, если знаю, как закончится?».

Но продолжал жить, потому что не мог иначе.

Один раз он попробовал рассказать о своих видениях. Рассказал матери, что она заболеет через три дня, она не поверила. Через три дня заболела. Лихорадка. Больница. Страх в её глазах. Она смотрела на сына как на проклятие.

Он сказал другу, что тот потеряет работу, друг обозвал его идиотом – на следующей неделе его уволили. После этого Максим перестал говорить. Он понял: люди не хотят знать правду, если она приходит слишком рано.

В клинику его отправили после того, как он заявил, что видел смерть человека за два месяца до покушения. Полиция проверила его записи. Они совпадали с событиями до мельчайших деталей, но вместо того, чтобы назвать его свидетелем, его признали больным. Теперь он сидел в белой комнате, с белыми стенами, которые ничего не отражали, кроме его мыслей.

Он смотрел в окно. За ним был дождь. Он знал, что завтра он не закончится.

«Я не сумасшедший, – шептал он себе. – Я просто не успеваю стать собой до того, как стану мёртвым».

Камера в углу молчала. А он плакал, плакал не потому, что боялся умереть, а потому, что он уже прожил смерть.

***

Её звали Ника. Она была самой молодой среди пациентов клиники «Санкт-Элис», ей не исполнилось и двадцати, но в её глазах отражался возраст, который невозможно измерить годами. Глаза были темными, почти чёрными, как будто в них кто-то вылил ночь. Взгляд у неё был прямым, но никогда уверенным – потому что она не знала, чьи эмоции сейчас испытывает: свои или чужие.

Она была хрупкой, почти призрачной. Белая кожа, тёмные волосы, собранные в небрежный пучок. Руки всегда холодные, даже в тепле. Она редко говорила громко, чаще шептала, как будто боялась, что слова принадлежат не ей, потому что это было правдой.

Ника могла видеть сны других людей: просто ложилась рядом – и оказывалась внутри их страха или желания. Это началось ещё в детстве, сначала она думала, что просто умеет чувствовать людей, потом поняла: она может входить к ним во сне.

Впервые это случилось с бабушкой. Ночью Ника проснулась от рыданий и увидела, как старуха трясётся под одеялом, шепча имя умершего мужа. Утром девочка рассказала, что видела его во сне. Бабушка побледнела и сказала:

– Ты не могла этого знать.

Но Ника знала, и с годами способность усилилась. Она могла просто лечь рядом с человеком – и через несколько минут уже была там, в его голове, внутри его сновидений. Иногда они были красивыми: поля, моря, дома из стекла и света, иногда – кошмары: безликие фигуры, голоса, которые шептали правду, которую никто не хотел слышать.