Лидия Гортинская – Балаган последних шансов (страница 1)
Лидия Гортинская
Балаган последних шансов
Глава 1. Посёлок, где забыли, как светит солнце
Посёлок Ржавец не был нанесён ни на одну карту. Он не был слишком мал, чтобы его заметили. Он был слишком неправильный, чтобы его признать. Ни один спутник, ни один геодезист, ни один путешественник с бумажным атласом в руках так и не смогли зафиксировать его существование. Карты его боялись, как боятся теней, шевелящихся в углах комнаты, когда свет мерцает перед коротким замыканием. Казалось, что, если поставить точку на бумаге, чернила потемнеют, бумага скрутится в трубочку и исчезнет в пепле. Ржавец не существовал официально. Он существовал иначе – как пятно на сознании, как воспоминание, которого никогда не было.
Посёлок стоял между двумя горами, зажатыми в тисках древнего времени. Когда-то эти горы были богами – огромными, живыми, покрытыми мхом, словно шкурами спящих зверей, окутанными легендами на давно забытом языке. Их имена растворились в камне, в дожде, в голосах, звучавших из трещин. Теперь остались только камни с трещинами, растрескавшиеся, как старые кости, из которых торчали ржавые трубы, остатки внутренностей мёртвого зверя, застрявшего между мирами. Трубы никуда не вели или вели во все стороны сразу. Из них капала черная, маслянистая вода с запахом железа и машинного масла. Кап-кап-кап – звук отдавался в черепе, как удар по пустой консервной банке, звеня в ушах ещё долго после того, как тишина снова сгущалась вокруг.
Здесь не было метро, не было театров с красными коврами и аплодисментами. Был только дом культуры, построенный в 1963 году, когда верили, что культура может спасти. С 1987 года культуры там не осталось. За запылённой сценой, где когда-то пионеры пели и танцевали, стоял старый рояль с отломанными клавишами: половина исчезла, половина растворилась.
Если в полночь постучать по крышке три раза – не два, не четыре, а три – он начинал играть мелодию «Время вперед» в миноре, медленно, тягуче, будто каждый звук выдавливался изнутри. Внутри не было ни механизма, ни струн, ни души. Или, возможно, душа была там – чья-то, давно потерянная, запертая в дереве и лаке, играющая вечно, потому что забыла, как остановиться.
Был и кинотеатр «Рассвет». Название стало насмешкой, рассвет кино в посёлке так и не наступил. Экран заколотили досками, потому что он стал слишком ярким. Говорят, однажды, в 1993 году, во время просмотра фильма «Свет в конце тоннеля», свет на экране стал настоящим – холодным и жадным. Трое зрителей подошли к экрану и исчезли. Остались только очки, носки и один голос, повторявший из пустого зала: «Я вижу маму… я вижу маму…».
С тех пор «Рассвет» закрыли. Доски со временем потемнели, впитав всё, что не успели увидеть глаза. А ночью, если приложить ухо к дереву, можно услышать чей-то смех или плач.
На центральной площади стоял памятник Ленину, постепенно проваливавшийся в землю. Его ботинки давно скрылись под асфальтом, пальто наполовину погрузилось, портфель исчез под землёй. Он смотрел вдаль на ржавый забор и пустую детскую площадку, где качели двигались сами, даже без ветра. Местные считали, что земля не хочет его держать, другие думали, что он проверяет, что скрыто под асфальтом. Третьи верили, что однажды он встанет, обросший корнями и мхом, с глазами, проросшими травой, и скажет одно слово. Никто не знал какое, но все боялись, что это будет «хватит».
В посёлке жили взрослые, забывшие, как быть детьми, и дети, вынужденные быть взрослыми. Люди ходили на работу, где ничего не делали, сидели за столами с пустыми чашками и смотрели в стены, будто те должны были заговорить. Пили чай с вареньем, которое больше не пахло ягодами, а пахло пылью, старыми батарейками и воспоминаниями. Смотрели телевизор, в котором шел один и тот же фильм про войну, хотя война давно закончилась.
Каждый вечер в 23:18 по экрану пробегала трещина, как молния в стекле. На долю секунды появлялось лицо солдата без глаз – только впадины, чёрные и глубокие. Он шептал: «Они идут. Они уже здесь», а потом исчезал. Никто не переключал канал, потому что, если это сделать, на экране появлялся ты сам, мёртвый.
В посёлке жил Емельян Тимофеев. Ему было двенадцать лет. Ростом он был невысокий, с обычным для подростка этого возраста весом. Он не болел, не кашлял, не хромал, просто оставался невидимым, однако, отражался в зеркалах, отбрасывал тень в полдень, оставлял следы на снегу.
Когда он шёл по улице, люди сначала смотрели сквозь него, потом поверх него, а чаще – не смотрели вовсе. Продавец в ларьке брал деньги, не замечая его. Учительница называла его «тот мальчик у окна», а он сидел в третьем ряду. Однажды он крикнул во дворе: «Я здесь!» Эхо ответило: «Здесь… здесь… здесь…», но никто не обернулся, даже собака, лаявшая на ветер, замолчала.
Родители Емельяна, Татьяна и Матвей, разводились уже третий год тихо. Они просто становились чуть дальше друг от друга, словно две линии на бумаге, когда-то пересекавшиеся, теперь уходили в разные стороны. Татьяна готовила ужин, ставила тарелку на стол и забывала, зачем это сделала. Матвей читал старую газету, которую купил в 1998 году, и каждый вечер находил в ней новые истории: о падении метеорита в Ржавеце, об исчезновении почтальона, о ребёнке, разговаривающем с тенями. Газета пахла плесенью и страхом, а слова менялись сами.
Снизу жила Марфа, которая давно забыла свою фамилию. У неё было три кролика-альбиноса: Белый, Белее и Самый Белый. Их глаза светились в темноте, а по ночам они вставали на задние лапы, смотрели в окно и пели на неизвестном языке. Кто слышал – просыпался в 3:33 и забывал предыдущий день.
Отец Емельяна коллекционировал миниатюрные скелеты из «Икеи», привезённые кем-то, кто больше не возвращался. Они были частью набора «Смерть в интерьере». Любимого скелета он назвал Аркадий и ставил напротив себя за столом. Сквозь пустые глазницы скелета что-то блестело, будто кто-то моргал внутри.
Емельян пытался сесть рядом однажды, но отец сказал:
–Нет, Аркадий не любит компанию.
Тогда мальчик положил бутерброд на подоконник и ушёл. Каждый вечер в 20:07 он стоял за дверью столовой и смотрел, как отец разговаривает с Аркадием.
– Ты от меня не просишь зарабатывать деньги, тебе не нужно покупать ботинки и форму, потому что ты из них вырос. Ты просто есть, спасибо.
Сквозь щель мальчик видел, как скелет кивает, а папа впервые за три года улыбается. И скелет шептал тихо:
–Спасибо, что ты есть.
Емельян закрывал глаза и думал: «А я? А я кто? Я тоже существую? Или я – только то, что осталось, когда все перестали смотреть?»
Никто не отвечал, даже тень рядом. Она просто стояла и молчала.
Глава 2. Афиша на куске парты
Шёл дождь. Он был тихим, мерзким, а не тем ливнем, что хлещет по стёклам, рвёт зонты и заставляет людей бежать, прикрывая головы сумками. В нём чувствовался шёпот за спиной, когда ты уверен, что в комнате один, но всё равно ощущаешь прикосновение чужих губ к шее. Зонты оставались сложенными, потому что «ещё не время», а волосы мокли, вода стекала за воротник холодными пальцами под кожу, оставляя мурашки, похожие на следы касаний чего-то невидимого.
Капли падали не вертикально, а под странным углом, как будто их тянуло не небо, а что-то под землёй. Они звучали не плюх и не кап, а словно кто-то шептал сквозь зубы: «Ты уже опоздал».
Улицы Ржавеца превратились в зеркала, но это были не обычные отражения. Они не показывали небо, не повторяли прохожих, не ловили свет фонарей. Они отражали другое. В лужах под фонарём мелькали лица, которых не было на улице. Женщина с закрытыми глазами и открытым ртом кричала как в немом фильме.
Одна лужа показывала Емельяна с чужими глазами, чёрными, как бусины, без белков и зрачков. В другой была не фигура человека, а силуэт с длинными руками до земли и головой, похожей на старый радиоприёмник с большой антенной.
Емельян не смотрел. Он знал, что, если посмотреть, отражение ответит взглядом, а потом может вылезти наружу. Мокрое, тихое, вместо него.
Он шёл в школу по привычной тропинке. Ноги помнили дорогу, даже когда сознание пыталось убедить, что всё это сон, что он ещё в кровати под одеялом, пахнущим лавандой.
Он прошёл мимо дома культуры с окнами, заклеенными газетами. На одной из них кто-то написал кровью или красной краской, уже засохшей, но пахнущей железом: «Они смотрят сзади». Буквы были неровные, будто писал человек, дрожавший от холода или страха, или тот, кто видел слишком много.
Дверь скрипнула без прикосновения, словно внутри кто-то провёл по ней ногтем. Изнутри донёсся звук рояля – «Время вперёд» – но сегодня мелодия шла медленно, каждый аккорд умирал, задыхался перед тем, как раствориться в тишине.
Он прошёл мимо кинотеатра «Рассвет». Доски на экране потемнели, дерево начало гнить, пропитываться чуждым веществом. Надпись на фасаде выцвела, но прищурившись, можно было прочитать другое слово – «Расплёт». Здание будто переименовалось, когда никто не смотрел, вспомнило своё истинное имя. У двери лежали старые билеты, пропитанные водой, превратившиеся в кашу. Цифры не соответствовали календарю: 32 февраля, вчера, никогда. На верхнем было одно слово: «Твой». Оно дрожало, ожидая, чтобы кто-то его взял.