Лидия Гортинская – Андроид, выйди вон! (страница 5)
Я подумал секунду.
– В том, что мы сильно отличаемся.
Она посмотрела на меня очень внимательно. Потом отпила чай:
– Не начинай.
– Уже начал.
Ночь была холодная. И, как всегда после таких разговоров, мне вдруг очень захотелось спать.
***
Телефон зазвонил, когда отошел от нее. Я вздрогнул так резко, будто кто-то выстрелил у самого уха. Платова покосилась на меня поверх крышки термоса.
– Нервный ты сегодня, Краснов.
Я достал телефон. Номер не определился. Вместо цифр на экране было пусто. Просто серое поле и слово: «Входящий».
– Не бери, – сказала Платова.
– Почему?
– Потому что у людей в четыре ночи редко бывают хорошие новости.
Я посмотрел на экран. Звонок продолжался. Телефон дрожал в руке ровно, настойчиво, будто знал: я все равно отвечу.
Я нажал. Сначала была тишина. Потом – детский голос. Тонкий, почти веселый, без всякого выражения:
– Раз, два, три, четыре, пять…
Я не сразу понял, что задержал дыхание.
– …я иду тебя искать.
Связь оборвалась. Я медленно опустил телефон. Платова уже смотрела на меня.
– Кто?
– Ошибка.
– У ошибки был голос?
– Да.
– И что ошибка сказала?
Я убрал телефон в карман.
– Что идет меня искать.
Платова секунду молчала, потом кивнула.
– Ложись спать, Эрл. Пока тебя не нашли.
Она сказала это как шутку, но почему-то мне стало не смешно.
***
Дома было темно и тихо. Я вошел, не включая свет, привычно скинул куртку на кресло и пошел в ванную. Открыл кран, плеснул водой в лицо, поднял голову – и на секунду мне показалось, что в зеркале стоит кто-то еще.
Я зажмурился, открыл глаза. Никого. Только я. Светлые волосы, усталые глаза, веснушки. Человек, который слишком мало спит и слишком много разговаривает с теми, кого потом выключает.
– Ну и вид у тебя, – сказал я отражению.
– Согласен, – ответил мой голос.
Я замер. Капля воды скатилась с подбородка на раковину. Потом я очень медленно поднял взгляд. Отражение стояло на месте. Губы были неподвижны.
– Отлично, – сказал я шепотом. – Началось.
– Поздновато, – заметил голос.
Он звучал не снаружи и не внутри. Скорее там, где мысль уже почти становится твоей – и именно поэтому ей легче всего поверить.
Я закрыл глаза, сосчитал до трех, открыл снова. Никого, конечно.
– Ты кто? – спросил я.
– А ты?
– Очень смешно.
– Мне тоже нравится этот вопрос.
Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной, оставив зеркало в покое. На кухне включил тусклый свет над столом. Электрический чайник зашумел. В квартире появилась домашняя атмосфера.
– Усталость, – сказал я вслух.
Я сел за стол и уставился в темное окно. В детстве у меня был воображаемый друг. Так говорила мама, когда ей не хотелось обсуждать это всерьез. Так говорил отец, когда ему хотелось обсуждать это слишком всерьез.
Мне было шесть. Мы тогда жили за городом, в старом доме с длинным коридором, который ночью казался бесконечным. Я разговаривал сам с собой. Вернее, не совсем сам с собой – с мальчиком по имени Лин.
Почему Лин – не знаю. Имя просто однажды появилось, как будто я его вспомнил, а не придумал.
Родители сперва не волновались. Все дети разговаривают с кем-то невидимым, особенно если живут в доме, где отец изучает сознание, а мать считает, что полмира можно объяснить удачной формулой.
Потом отец начал задавать вопросы. Где сидит Лин. Что он говорит. Он старше или младше. Знает ли он то, чего не знаю я. Мне казалось, это нечестно. Лин был моим другом, а отец разговаривал о нем как о лабораторной крысе.
– Он не крыса, – сказал я тогда за завтраком.
Отец моргнул.
– Я такого не говорил.
– Подумал.
Мама, не отрываясь от планшета, заметила:
– Это, кстати, интереснее.
Отец очень внимательно посмотрел на меня.
– И что же, по-твоему, я подумал?
Я пожал плечами.
– Что если он говорит то, чего не знаю я, значит это либо расщепление, либо компенсация одиночества, либо ранняя адаптивная модель.
Мама медленно подняла голову. Отец поставил чашку. Несколько секунд в кухне стояла такая тишина, будто дом тоже решил послушать.
– Эрл, – сказал отец очень мягко. – Откуда ты знаешь слово «адаптивная»?
Я не знал. То есть не должен был знать. Мне было шесть. Я помню это чувство до сих пор: будто пол под ногами слегка ушел в сторону, а все вокруг остались стоять, как ни в чем не бывало.
– Лин сказал, – ответил я.
Отец замолчал слишком надолго. Я тогда еще не умел читать взрослых, но эту паузу запомнил: не удивление, не страх, а то тяжелое внимание, с которым человек вдруг понимает, что в комнате стало на одного неизвестного больше.