Лидия Давыдова – Восемь уровней игры Лила (страница 4)

– И что мне с тобой делать? – произнёс мужчина, пялясь на щенка.

Тот тявкнул, тихо, но уверенно.

Мужчина засунул собаку за пазуху и направился к дому, время от времени поглядывая на то, как щенок, прижавшись к изнанке куртки, спокойно посапывает.

Добравшись до дома, мужчина открыл дверь и поставил щенка на терракотовый пол. Пёс, оглядевшись по сторонам, понюхал пол, покрутился и тотчас сделал огромную лужу.

– Неееет! – выкрикнул мужчина, и щенок прижал хвост.

– Завтра выясним, чей ты и отправишься к хозяину. Не думай, ты здесь временно, – строго проворчал новоиспечённый хозяин и отправился в ванную за тряпкой.

Дома

Я сбежала вниз и, не найдя никого в доме, набросила куртку, вышла и спустилась по дорожке, выложенной широкими плитами, к центру города. Город – громко сказано, скорее, деревня.

Летом на острове Эльба жизнь била ключом, но вне сезона она затухала. Половина магазинов и ресторанов закрывались, а по опустевшему городу бродили редкие местные жители, в основном пожилые, и бездомные кошки.

“Кому-то же надо поддерживать здесь жизнь”, – шутила мама, отвечая на мой вопрос о том, почему она не переедет на материк, как большинство людей. До недавнего времени она ухаживала за старенькой мамой, а сейчас, когда брат обещал сделать её бабушкой, она и подавно не сдвинется с места.

Мама работала учительницей начальной школы, она по-настоящему любила свою работу и любила остров Эльбу.

“Куда я уеду от детишек, кто их будет учить?”

Я вышла на главную площадь, летом здесь было пруд пруди народа, а сейчас даже кафе-мороженое и магазин “табакки”1 были закрыты. Свернув на главную улицу и прохаживаясь между разноцветными домами, я думала о том, что у меня всё ещё получалось смотреть на свой любимый остров глазами туриста, а не человека, там родившегося. Разница в том, что местный человек смотрит, а турист разглядывает. Человек места часто имеет замыленный взгляд, в то время как взгляд туриста любопытный, жадный до деталей и подробностей. Именно таким взглядом я смотрела на свой родной город, замечая выкрашенные в яркие цвета ставни с полуоткрытыми окнами, из-за которых виднелись кружевные занавески; белые, словно вылепленные из глины, дома и увитые вечнозелёным жасмином стены; лестницы, уставленные по бокам горшками с пёстрыми южными цветами; буйство любимой розовой, оранжевой и ярко-желтой лантаны, ленивых котов, валяющихся посреди дороги, и главное – пронзительную лазурь эльбанского моря.

Каждый камень, каждая брусчатка, цветок, фасад говорили со мной, и беседы эти были о любви, о том, сколько же тепла чувствовалось в каждом уголке родного сердцу места, и сколько тоски по дому ощущала я в каждый свой приезд.

Несмотря на то, что ум заставлял радоваться стабильной миланской жизни, я чувствовала, что внутри меня живёт другая Таиса. Не спокойный рациональный инженер, а кто-то другой, тот, кто хочет плавать и прыгать на волнах, бегать босиком. Ей, той другой Таисе, было абсолютно всё равно, какой у меня статус, насколько престижна моя работа, она рвалась на свободу. Этот странный внутренний позыв я ощущала намного сильней здесь, на Эльбе, будто возвращаясь домой, что-то внутри меня менялось. Здесь, в родном климате, внутри меня включалось что-то такое, что в той, миланской жизни, молчало. Здесь, на Эльбе, я чувствовала себя более живой.

Чувствовала, что я жива.

– Чао, белла, – старушка с белыми буклями, сидевшая на фоне каменной стены с двумя подругами похожего возраста, помахала мне рукой.

Мария – старая бабушкина приятельница. Старая не только в смысле возраста, но и в смысле количества лет, которые они дружили вместе.

Я подошла поздороваться и улыбнулась трём аккуратным старушкам, которые, словно специально, были одеты в одинаковые платья цвета фиалки. Моя бабушка тоже любила этот цвет, возможно, это любимый цвет всех старушек.

– Присядь, расскажи, как там в большом свете? – Мария похлопала по скамейке.

– Всё как обычно, работаю, а вы как? – уселась я рядом.

– Ничего, – закряхтела Мария, – вот, как это вы, молодёжь, говорите, тусуемся, – старушка сипло засмеялась, откашлявшись.

– Не думаешь вернуться? – спросила она, и не дождавшись ответа, произнесла, – понятно, что нет, скучно тебе будет, все поразбежались, эх, а было же весело в молодости, помнишь? – и Мария толкнула локтем задремавшую подругу. Та открыла глаза и, улыбнувшись, закрыла их вновь.

– Эх, вот что значит лишить себя дневного сна, сколько раз говорю, в нашем возрасте надо обязательно спать после обеда. Вчера не легла, а сегодня всё утро без сил, – покачала головой Мария.

– Здесь и дискотека была, и работа, всё было, никто не хотел уезжать, а теперь всё пусто кругом, летом только жизнь, но лично я летом из дома не выхожу, и жарко, и слишком много людей.

– А что ещё здесь было? Ну в вашей молодости, – уточнила я.

– Всего и не вспомнишь, помню просто, что было весело, – произнесла Мария и опираясь на палочку, полузакрыла глаза.

Я попрощалась и, дойдя до конца улицы, зашла в единственный открытый хлебный магазин, купила любимый тосканский хлеб, такой вкусный делали только здесь, несколько кусков яблочного пирога, и отправилась в сторону дома, любуясь по дороге блестящим морем и красотой Залива Влюблённых.

***

Мама приготовила по случаю моего приезда равиоли с рыбной начинкой и дораду, а ещё разложила стол в саду, и мы ужинали вместе с братом и его невестой, кутаясь в тёплые пледы.

Прохлада ноябрьского вечера была приятной и располагающей к уютным вечерам, когда можно завершить трапезу горячим чаем.

Мы долго сидели и болтали, говорил в основном брат и невеста, они с энтузиазмом делились своими мечтами о покупке нового дома. Мама делала вид, что радуется, но в её глазах читалось беспокойство, ведь это означало, что скоро она останется одна в огромном доме и пустом дворе.

Я смотрела на брата и думала о том, что в детстве постоянно спрашивала у мамы, брат ли он мне по-настоящему, или может быть его усыновили. Ну не может быть, чтобы я чувствовала по отношению к нему такой холод и расстояние. Может быть, его забрали у какой-то другой мамы, причём, именно его, а не меня, я-то была на своём месте.

Мама на такие мои вопросы грустно улыбалась и уверяла меня в том, что брат вышел из того же места, что и я:

– Ты можешь быть уверена в этом на сто процентов.

Мы росли, а наше расстояние увеличивалось не только в физическом смысле. В то время как было этому оправдание в подростковый период, разница в три года чувствовалась особенно остро, он был мрачным подростком, а я девушка в самом расцвете, но даже потом, в студенческие годы, мы не стали ближе.

Я училась на химическом, брат поступил на экономический того же Университета, мы могли бы звать друг друга в гости на вечеринки, обсуждать занятия, первую любовь, общие для того возраста проблемы, но и тогда мы этого не делали.

Ни жизнь студенческая, ни потом карьерная так нас и не сблизила. Мы продолжали идти каждый своим параллельным путём, отдельно друг от друга, пересекаясь исключительно на семейных праздниках и во время коротких звонков.

“Как дела? Всё хорошо? Да, все хорошо, и у меня, ну пока тогда”.

Иногда я вообще забывала, что у меня есть брат, в то время как я всегда помнила, что у меня есть подруга.

Со временем я приняла это, как данность и перестала мучить себя тем, что не чувствую к нему всего того, что ты ожидаешь чувствовать к брату. В конце концов, я же не могу насильно его полюбить.

После ужина, разобравшись с посудомойкой, я отправилась к себе.

– Таис, – поди сюда, – раздался голос мамы из соседней комнаты, где раньше жила бабушка.

Я заглянула и увидела маму в бабушкином кресле, она часто сидела в нём, смотрела на море или мастерила. Бабушка вязала до последнего, говорила, что развивает мелкую моторику, и пока двигает пальцами, ей не грозит никакая деменция.

Мама держала в руках коробку, и когда я зашла, указала на мягкий пуфик рядом с креслом, куда бабушка ставила чай или клала вязание.

– Бабушка кое-что тебе передала… ну, перед… – мама поджала губы, проглотив слово “смерть”, и в этот момент мне так захотелось её обнять.

Месяц назад не стало бабушки, давным-давно она лишилась мужа, а скоро, возможно, брат покинет наш дом, и мама останется совсем одна.

Жестяная коробка из-под печенья в руках мамы была открыта, и внутри виднелась ещё одна, поменьше. Мама достала маленькую коробочку и протянула её мне. Коробочка была приятной на ощупь, бархатной, я поглаживала её, чувствуя, как усиливается биение моего сердца. Медленно, нарочно не спеша, я открыла коробку и… ахнула. Внутри лежало изумительной красоты кольцо с зелёным камнем, обрамлённым рядом небольших бриллиантов.

Я не верила своим глазам! Это было то самое кольцо. То самое кольцо из сна, которым я открывала двери в коридорах-лабиринтах. Я крутила его, внимательно разглядывая пронзительно зелёную игру света. Вдоль небольших бриллиантов тянулась полоска с незнакомыми мне буквами. Сердце забилось ещё сильней. Это же та самая надпись над дверью!

Как такое может быть?!

– Никогда не видела у бабушки этого кольца.

– Она никогда его не надевала, это кольцо её мамы… Прабабушкин муж подарил его на помолвку.

Бабушка всегда избегала рассказов о своём отце, говорила о нём вскользь, ссылаясь на плохую память, а я старалась не лезть с вопросами, хотя чувствовала, что бабушка что-то не договаривает.