Лидия Давыдова – Восемь уровней игры Лила (страница 3)

«С ума сойти, я ведь не звонила домой целую неделю…».

Она набрала номер мамы, но та не отвечала, позвонила брату, но и тот не взял трубку. Таиса занялась уборкой, но на сердце было неспокойно, она наводила порядок, но не переставала заглядывать в сообщения на телефоне, проверять, ответила ли мама. Не выдержав, Таиса перезвонила, и, наконец, мама ответила. Её голос был напряжённым и каким-то чужим.

– Мама? Всё хорошо?

В ответ раздался глубокий вздох:

– Бабушка совсем слаба, вызвали скорую…

Таисино сердце заколотилось сильно-сильно, а ладошки мгновенно вспотели.

– Что с ней?

Мама опять вздохнула, объяснила, что у бабушки резко понизилось давление и заболело сердце.

– Ну что ты хочешь, возраст…

– Может мне приехать? – вырвалось у Таисы, но она тотчас цокнула, – ёлки, у меня в понедельник утром очень важное собрание, презентация перед главным начальником, завтра буду готовиться…и

– Не переживай, мы же здесь, рядом с ней.

– Можно мне с ней поговорить?

– Она спит, не волнуйся, занимайся своими делами, если ей станет хуже, я напишу.

Вечером Таиса отправилась к подруге, а воскресенье посвятила презентации. То и дело она возвращалась мыслями к бабушке, писала сообщение маме, и та уверяла, что состояние у неё стабильное.

Понедельник принёс с собой обычный водоворот, при котором к вечеру забываешь обо всем на свете. Вся неделя прошла у Таисы на автомате, она всё хотела купить билеты домой, но на неё навалилась работа, новые дедлайны. Она думала пойти к начальнику и попросить пару дней отпуска, но работы было до того много, что Таиса робела. К тому же прямо сейчас решался вопрос о повышении, и Таиса во всю старалась, чтобы повысили именно её.

Но когда наступила среда и мама написала, что бабушке хуже, она не встаёт с кровати, Таиса отправилась к начальнику. Тот вошел в положение, сказал, что после той важной презентации она, конечно, может ехать и даже остаться до понедельника.

Довольная, Таиса купила билеты на завтрашний день, вернулась после офиса домой собирать вещи и… получила то самое сообщение, от которого замерло всё внутри.

Она быстро перезвонила, а потом… всё было как в тумане. Она собирает чемодан, едет домой и единственная мысль, которая пульсирует в голове: «Я опоздала».

Таиса еле сдерживалась, чтобы не надавать себе самой пощёчин, она ехала, по щекам текли слёзы, она сжимала челюсти, кулаки, поджимала губы, впиваясь в ладони ногтями, ей так хотелось сделать себе больно.

Почему она не поехала раньше? Чувство вины ложилось на сердце холодной мерзкой тяжестью, всё внутри каменело и в голове стучало: «Я пропустила её смерть».

Когда Таиса добралась до дома и увидела неподвижное тело бабушки, первое, что ей хотелось сделать, – это подбежать, обнять, поцеловать в морщинистую щёку и нежно прошептать: «Просыпайся, бабуся». Таиса не могла поверить, что её неподвижность не временна, а навсегда, что то, что она лежит сейчас посредине комнаты, не означает, что потом бабушка встанет. Это и правда означает конец.

Настоящий конец.

«Бабушка, родная, моя самая любимая». Таиса стояла и тихо рыдала, внезапно она стала по-настоящему взрослой, потому что ушел тот, для кого она была всегда самой маленькой и беспомощной.

Всё то, что было потом: похороны, поминки, происходило фоном, Таиса просто смотрела, просто кивала, что-то отвечала, всё это время думая о том, что она никогда не простит себе того, что не смогла оказаться у её кровати и провести с ней последние несколько часов. Таиса не смогла попрощаться с человеком, который посвятил ей свою жизнь.

***

Раздался громкий голос, приглашающий пассажиров спуститься на парковку и приготовиться к тому, чтобы покинуть паром. Я смахнула слезу от накатившихся на меня воспоминаний и спустилась на нижнюю палубу.

Вдалеке замелькала башня Портоферрайо, главного порта острова Эльба.

Момент, когда машина покидала паром, был особенным, он означал смену реальности. Паром становился волшебным порталом: вжууууух! – и ты в другом мире.

Я выехала наружу, открыла окошко машины и глотнула любимый воздух всем своим естеством, чувствовала, как он заходит внутрь, как наполняет лёгкие ощущением свободы. Дорога вилась вдоль холмов, проходя сквозь крохотные рыбацкие деревушки, и всё время пути блестящая морская полоска радовала взгляд там, внизу. Я жадно дышала и всё никак не могла надышаться, смотрела на пронзительное лазурное небо и синее море и всё никак не могла наглядеться. Лишь приезжая домой, я понимала, насколько миланский воздух плох, а небо тускло.

Вскоре передо мной раскинулся любимый залив Влюбленных, и постепенно дорога спустилась вниз, к родному городку Кополивьери.

Не доезжая до самого центра, я остановилась у большого молочного дома с сиреневыми ставнями. Когда летом зацветёт бугенвиллея, весь фасад заполнится коралловым цветением, создавая волшебство. Остановившись у ворот, я вышла из машины и нажала на звонок, потому что опять забыла ключи. Ворота бесшумно открылись, и я въехала во двор, припарковав свой белый фиат у края лужайки.

Вот оно, родное сердцу место, где я родилась и выросла. Двор в несколько домов окаймлял просторный сад. В центральной постройке жила мама и когда-то бабушка, а ещё раньше, и папа. В небольшом голубом доме рядом жил брат. Это было предложение мамы, зачем, сказала она ему, тратить деньги на аренду, если здесь столько места. Брату было почти тридцать, он работал в местном банке, встречался с местной девушкой и, похоже, был абсолютно счастлив. Вроде бы мама говорила, что он планирует жениться.

– Неужели у меня будут внуки, – радовалась мама, стараясь не смотреть мне в глаза.

Возле раскидистой вековой магнолии в центре двора, на деревянной скамеечке обычно сидела бабушка и грелась на солнышке.

– Бабуля! – чуть не воскликнула я по привычке, но увидев пустую скамейку, опомнилась.

В голове зазвучал бабушкин голос. Она сказала бы сейчас:

“Прилетела моя летучая мышка, совсем цвет кожи стал серым, этот твой Милан до добра не доведёт, дышать там у вас нечем, ты надолго, кузнечик?”

А потом бы говорила, что наконец-то они откормят её как следует рыбой.

Я забрала из машины чемодан и зашла в дом, вдохнув знакомый с детства запах. В доме пахло сухой лавандой, висевшей у входа, и пряными благовониями, которые мама обожала зажигать по вечерам.

Поднявшись на второй этаж, я зашла в комнату. Из окна виднелась лазурная морская полоска, ещё несколько часов и она станет пунцовой, проглотив закатное солнце.

Сколько закатов случилось в этой комнате, пока я не решила переехать в Милан! Я уселась на кровать, укрытую голубым покрывалом, погладила выпуклые узоры и огляделась по сторонам. Всё здесь было так, как всегда. Увешанные нитями ракушек стены, мои детские фотографии и главное богатство, которое перекочевало из бабушкиной комнаты – огромное блюдо с минералами и камнями. Это то, с чем я привыкла играть с самого детства, изредка пополняя коллекцию чем-то из поездок.

В каждое своё возвращение на Эльбу, когда бабушка была жива, я спрашивала, откуда блюдо у неё, а она всегда загадочно улыбалась и говорила, что оно было с ней всегда. И она ничегошеньки не помнит.

Бородач

Рыжеволосый мужчина с бородой вышел из мастерской, закрыл её тремя поворотами бронзового ключа и со скрежетом потянул вниз заржавевшую заслонку.

Обойдя мастерскую со всех сторон и убедившись, что окна закрыты ставнями, мужчина поднялся по каменным ступенькам и остановился перед залитым предзакатным оранжевым светом городом, в цвет своей бороды. Прищурившись, он всматривался в то, как солнце играет с флигелями и макушкой главной церкви, усиливая её и без того яркий золотой блеск.

Перейдя на другую сторону крепости, мужчина спустился по каменному спуску и, вместо того чтобы открыть резные коричневые двери своего дома, направился в лес, граничивший с остатками старинной стены.

Он шел медленно, вдыхая приятную прохладу, щурясь от острых лучей, щекотавших зелень широко раскинувших свои вековые лапы елей и кедров.

Выйдя на залитую предзакатным солнцем поляну, мужчина уселся на любимый пень, достал из внутреннего кармана куртки чёрный футляр, вынул оттуда губную гармошку, протёр её тряпочкой и затянул любимую с детства неаполитанскую песенку. О том, что она неаполитанская, сообщил ему хозяин сырной лавки, итальянец в третьем поколении, который слышал эту песню по итальянскому радио, которое часто звучало в их доме.

Наигравшись, мужчина вытер гармошку той же тряпочкой, положил её в футляр и только в этот момент услышал тихое скуление. Мужчина нахмурился, поднялся и огляделся, но не обнаружив вокруг признаков жизни, стал медленно двигаться по полянке. Лишь перейдя на другую сторону, ближе к реке, он заметил у берега какую-то возню. Приблизившись, мужчина разглядел коробку, а в ней что-то чёрное, маленькое и… живое.

Он подошел ещё ближе и увидел перед собой… щенка.

– Ну и ну, – пробормотал мужчина вслух и почесал затылок, – а ты откуда здесь взялся?

Внутри коробки лежали грязные тряпки, крышка от йогурта с каплей воды и куски чёрствого белого хлеба. Чёрный щенок, с виду месяцев трёх-четырёх, увидев незнакомца, притих, перестав возиться и скулить.

Бородач медленно протянул руки к щенку, аккуратно достал его из коробки, поднял перед собой, внимательно рассматривая карие глаза, донельзя симпатичную морду и белое пятно вокруг левого глаза на фоне совершенно чёрной гладкой шерсти. С виду щенок был похож на лабрадора, но это неточно.