Ли Литвиненко – Берк. Оборотни сторожевых крепостей (страница 26)

Орчанка резко загребла каши и, даже не подув, сунула в рот. «Глупая, опять делаешь не то. Ведь он не случайно оказался здесь с запасом еды. Значит решил позаботиться, накормить, а ты нос воротишь. Ешь скорей да нахваливай, благодари. Иначе и твой запах не поможет», — подумала Бёрк и испуганно заработала челюстями. Хорошо, что каша остыла до приятного тепла. Сладкая. Вкусная.

— М-м-м, — не сдержалась орчанка и замычала от удовольствия.

Оборотень подобрел. Взгляд налился самодовольством. Угодила. Значит, правильно поняла и выбрала правильную тактику. С приглянувшимся зверем так и нужно: хвалить, соглашаться, радовать.

— Как вкус? Непривычный для тебя?

— Необычно, — согласилась Бёрк.

— Там топленое масло и разные орехи, — стал объяснять оборотень, не переставая работать ложкой. — Мы любим, чтобы посытней. Для сладости поливаем медом.

Да, мед сразу растекся по языку. Редкое для орчанки лакомство.

— Вкусно, — поддакнула Бёрк.

— Обычно в кормильнях добавляют только изюм и молоко.

Она слушала и кивала. Черпала маленькими порциями, старалась выглядеть поприличней и не чавкать от удовольствия. С чего бы? Ведь она орк. Но рядом не зеленый великан, а желтоглазый красавчик, и сейчас его глаза карие, и только золотые крапины вспыхивают в темных радужках. Значит нужно повторять за ним, перенимать повадки.

Оборотень отложил ложку и сыто потянулся. Но на дне тарелки еще осталась горка каши.

— Доедай, — приказал не терпящим возражений тоном. Покопался в телеге и достал еще один сверток. Разворачивал сам. Чайник. Закопченный, походный. — Чай. Пьешь чай?

— Да.

Бёрк торопливо черпала и запихивала в себя остатки каши. Она уже наелась, и приятная сытость, редко посещавшая ее тело, растеклась по животу. Но не выбрасывать же?

Откуда-то появилась высокая кружка, скорее чарка. Большая, праздничная. Тоже серебряная. У них что, вся посуда из серебра сделана? Бёрк обратила внимание на ложку, что держала в руках — ведь это настоящее произведение искусства! Как раньше не заметила? Ручка в виде волчьей морды, тяжелая.

— Красивый рисунок, — сказала вслух.

— Филигрань.

— Сами делаете? — предположила, разглядывая морду зверя на серебре.

Гелиодор фыркнул, разбрызгав немного чая.

— Гномы, — и поморщился, давая понять, что на низкорослый народ смотрит свысока. — Мы воины. Стражи.

От давно забытого слова повеяло старой славой и забытой жизнью.

Гел мотнул головой, отгоняя странную тоску, и протянул Бёрк кружку.

— На. Пей, а то остывает.

Напиток, тоже сдобренный медом, был необычным на вкус. В кормильне заваривали смесь трав, собранных на лугах и в лесу, а тут чувствовалось что-то фруктовое.

— Жасмин и абрикосы, — ответил оборотень на немой вопрос девушки. И как у него получается ее понимать? Всего второй день знакомы, а он будто мысли ее считывал. — У тебя лицо, — Гелиодор обвел в воздухе круг, — выразительное. — Будто подтверждая свои слова, стал рассматривать ее. Внимательно, с интересом. Прошелся ото лба к носу, опустил взгляд на губы. — Иди сюда. — И, торопливо оттолкнув пустую тарелку, потащил Бёрк в темноту укрытия.

Мельком девушка успела заметить, что ворох соломы стал пышней и опрятней. Сверху уже лежала не пыльная тряпка, а чистое покрывало. Увлекая вниз, Гелиодор аккуратно уложил Бёрк на свежее ложе. Бархатное, почувствовала, притронувшись рукой. Приятное и теплое, словно летний день. А губы оборотня были горячими и сегодня особенно нетерпеливыми.

— Когда ты думаешь, они так и ходят, — зашептал, оглаживая ее брови. — Радуешься — расходятся, сердишься — почти соединяются, а когда удивлена — взлетают вверх и смахивают на крышу домика.

Гелиодор то ли привык, то ли оголодал, но сегодня орочья девка не казалась уже такой страшной, как вчера, с похмелья. Скорее она была необычной. Мелкой, худой и ужасно одетой. Опять напялила этот жуткий платок. Нужно будет изорвать его или сжечь. Представив, как уничтожает ядреную тряпку, оборотень ухмыльнулся и прижался ртом к тухлым губам смески. Стащил с ее головы платок и сунул незаметно в свой карман.

Бёрк вспыхнула. Как же действует на нее его голос! И от губ сразу загорелось внутри, словно положила в рот стручок жгучего перца, но это было приятно. Оборотень дохнул сладким жасмином и свежестью чего-то лесного, поднял ее руки и закинул на себя, намекая — обнимай.

— Когда ты близко, голова не слушается. Ничего не соображаю. Как думаешь, почему?

Зачем спрашивает? Неужели считает, что Бёрк знает ответ? Не знает. И сама постоянно задается вопросом — почему? Почему он с ней, а не с… Полли, например?

Рука оборотня уверенно поползла по телу затрепетавшей жертвы. От лица вниз, к потрепанной курточке, обошла пуговицы, почувствовав, как напряглась орчанка, стоило только прикоснуться к деревянному кругляшу. Хорошо, не сейчас. Дальше. Холмик. Небольшой, приятный, упругий. Как хотелось мять его голеньким, без всех преград, и увидеть, наконец, форму и цвет сосков. Но пусть пока так. Иначе Гел не сдержится и возьмет свое, забыв про бабскую хворь. Сегодня будет просто изучать — осознано, трезво.

Губы распаляли, и Бёрк снова поплыла, перестав следить за перемещением бесстыдных рук. А они лапали нагло, по-хозяйски. Опытный кобель знал, что поглаживать. И пусть. От этого так сладко замирало в животе. И пробудилась смелость. Не только языком Бёрк повторяла движения мастера. Ладонями орчанка прошлась по широким плечам и с удивлением поняла, что от своих прикосновений к оборотню испытывает удовольствие не меньшее, чем от его ласк. Как приятно трогать твердый рельеф мышц, скрытых под рубашкой. Такая мощь. И твердый, как камень, пресс. Увлеклась. Забылась и пропустила момент, когда его пальцы пробрались под рубашку.

Нашел все-таки слабое местечко. Внизу под курточкой. Потихоньку развязал хитро затянутый шнурок на штанах и вытащил край рубашки. Сунул руку, и девчонка подскочила как ошпаренная. Сразу очнулась от морока возбуждения.

— Нет-нет-нет… — забормотала и замотала головой, уворачиваясь от поцелуев. — Нет, пожалуйста, не надо.

Уперлась руками ему в грудь и отталкивала. Гелиодор перехватил тонкие ладони и припечатал к покрывалу над головой. Хищник внутри жадно облизнулся — любил, когда добычу нужно изловить, ведь на все согласные овечки не так интересны. Хватило силы держать одной рукой. Второй юркнул обратно под куртку и навалился сверху.

— Не надо, — продолжала просить Бёрк — вот-вот заплачет. — Пожалуйста, я ведь заболею.

— Тише, — беспроигрышный прием — шептать на ушко и ждать, пока устанет сопротивляться. Сдастся. — Я немного… Хочу только дотронуться… — И нежно проложил дорожку поцелуев от виска к губам.

Он не задирал куртку. Только гладил горячими пальцами живот, трогал пупок, обводил его неспешно по кругу, ласкал. И Бёрк выдохнула с облегчением. Кажется, оборотень не станет ее раздевать. И смотреть на голое тело тоже не будет. Только потрогает. Тогда пусть, это приятно.

Обеденный гонг нарушил сказочную напряженность. Гелиодор откинулся на спину, и пара словно распалась. Бёрк сразу ухватилась за край рубашки и стала лихорадочно ее заправлять. Шнурки на поясе оказались развязаны. Когда успел? И так незаметно. Она только успела поправить одежду, а оборотень уже расставлял на краю телеги полные тарелки. Сегодня не просто мясной гуляш, а еще и порезанный сыр, и ломти копченого окорока. Мешочек с орехами?!

Бёрк ела смелее. И не забывала хвалить и описывать вкусовые ощущения.

— Мясо другое, — заметила, тщательно пережевывая кусочек.

— Кабан. Зоран любит охотится на кабанов.

— Зоран — сегодняшний дежурный? — посчитала нужным поинтересоваться.

Гел кивнул.

— Говорит, в округе полно кабанов. Ваши что, не охотятся?

— Неа, — мотнула головой. — Некому. У отца нога больная, он быстро не может бегать, я маленькая, Татимиру лень. Остальные старые.

— А рудокопы?

— Им некогда. Дешевле мешок муки и крупы купить. И солонину с собой привозят.

— Фу-у-у, — сморщил нос оборотень. — Ненавижу солонину. Мертвая еда. Гадость.

Бёрк неопределенно пожала плечами. Может, ему, привыкшему каждый день есть свежее мясо, и гадость, а вот им с отцом, когда щедро подарили остатки засоленных запасов, было очень даже ням!

Когда доели, Бёрк осенило:

— Давай посуду помою! — горячо предложила и схватилась за пустые тарелки.

— Не нужно, есть дежурный, это его работа.

— Но он дежурит в стае, — чуждое слово непривычно легло на язык. Что оно значит? Семья или команда? — А я…

— А ты ела со мной из одной тарелки, так что работы не прибавила.

— Я вот что еще хотела предложить… — Бёрк замялась, не зная, как об этом говорить. Обычно за свои услуги она брала деньги, но Гелиодора она обстирает бесплатно. — Я ведь прачка.

— Знаю, — кивнул самодовольно. Он уже все знал о ней: чем зарабатывает, кто родня.

— Есть что постирать, зашить?

Обед прошел, и отец вот-вот приедет, а Бёрк все никак не могла заставить себя развернуться и уйти. Тянула время.

— Посмотрю. Завтра приходи, если что отыщется, я отдам.

Отвечал коротко. Намекал, встреча окончена.

Бёрк сделала шаг к хутору. Как тяжело он дался. Хотелось вернуться, и чтобы Гелиодор снова обнял. Запнулась, растерянно схватилась за косу, затеребила ее, не зная, что еще спросить.

— Платок! Ты не видел платок? Я все осмотрела и не нашла. Не жалко… но уже холодно, — она сжалась от налетевшего ветерка. — Я заболею.