Ли Динхай – Инивумус (страница 3)
– Срочно, отчет по сейсмике! Все данные, сейчас же! И перенаправь дронов на разведку аномалии!
Спустя несколько томительных минут я изучал сводку. И стало только хуже.
– Роб, это что… дегазация? Выбросы серы и хлора?
Я схватился за голову. Взгляд метался от монитора с видами поселений к другому – где мерцали леденящие душу цифры вулканической активности. Тревожный красный индикатор мигал, словя предсмертный симптом. Стратовулкан. Вероятность апокалипсиса. Твою мать. Твою мать!
Глава 3 Тень сомнения в городе догм
Отрывок из гимна Витков.
Тонкая волнистая линия легла последним штрихом. На пыльном деревянном полу расцвел крошечный пейзаж – пара деревьев да уходящая вдаль речушка. Деревянный сандаль тут же размазал это непотребство, а следом вырвался тяжелый, сдавленный вздох.
Сектор поднял глаза к небу. Погода, как назло, стояла ясная. С самого утра солнце грело нещадно, выжигая землю и вытягивая из души последние силы. Он глянул на руки – все в пыли. Осмотрелся, убедился, что никто не видит, и быстренько обтер ладони о штаны, пробормотав заученную формулу:
– Да будут пути твои чисты, а контакты незагрязнены. Грязь в механизме – есть грех в душе.
Тряхнув головой, он заставил себя снова уставить взгляд на Границу – ту самую линию, за которой начиналось грязное месиво, именуемое Путем Тварий. Его долг, как Дозорного Внешнего Контура, был бдить. Безмолвно и неподвижно.
Угроз не было. Если не считать лагеря степняков, что разбили свои шалаши поодаль, у кромки мрачного леса. Скоро к этим бродягам явится Санитар-Дезинфектор, проведет осмотр их барахла, составит списки для Дистрибьютора… И через пару дней его семье, как и другим «достойным», перепадет что-то с чужого стола. В прошлом Цикле отличился брат – вдохнул жизнь в один из древних инструментов Предтеч. Сектор плохо понимал, как это работает. Его удел был до унижения прост: стоять и смотреть. Иногда – ходить и смотреть. У него не было достижений. И за его заслуги никогда ничего не перепадало.
А эти степняки… Они словно с другой планеты. Орали, хохотали, валялись в пыли, курили свою дурман-траву, позволяя себе все, что Сектору и во сне не могло привидеться.
И самое ужасное было в том, что он, Сектор, сын великого Арбитра Чистоты, до зубной боли хотел быть среди них. Валяться в той же пыли, вдыхать тот едкий дым и, может, сочинять такие же безумные истории. А потом – изваять все это на стене, да так, чтобы ничем не отмыть.
Мысли снова, против воли, уплыли к брату. Утреннее построение. Верховный Командир лично жал руку Спутнику. Лицо отца сияло гордостью. А потом его взгляд, холодный и оценивающий, находил Сектора. И в нем всегда читался один и тот же немой вопрос:
Сектор сжал кулаки, пока суставы не хрустнули.
Но что, если он и вправду не создан для тонкой работы? Что, если его место – вот здесь, в пыли и одиночестве? Вечное наказание за старый грех – день за днем смотреть на искушение и не поддаваться. Но разве его проступок стоил такой цены?
Ответа у него не было.
Солнце почти у горизонта. Пора сменяться. Он уже слышал тяжелые шаги и сопение Орбиты – такого же неудачника, как он сам. Того в прошлом разжаловали из Жнецов за пропажу жалкого урожая. Орбита хвастался, что просидел сутки в Карцере. Без еды, без воды, в кромешной тьме, с жуками и змеями. Одна мысль об этом леденила душу.
Молча сменившись, они разошлись. Сектор двинулся вниз – на обход границы. Это была самая сносная часть службы – хоть не стоять столбом.
Он сделал круг и невольно снова вернулся к тому месту, откуда был виден лагерь степняков. Светило уже коснулось горизонта, залив небо багрянцем и золотом. Из лагеря потянуло ароматами жареного мяса и пряных трав, смешанными с мускусным запахом дремавших неподалеку ездовых гайконов. Говорили, на этих тварях можно было скакать сутки напролет.
Завороженный, Сектор придвинулся ближе, жась к тени. До него долетали взрывы хохота, звон колокольчиков и дикое, разноголосое пение. Никакой гармонии, кто во что горазд. Он вспомнил утренний гимн своего народа – и его передернуло. Четкий ритм, выверенные ноты, идеальные унисоны. Безупречное, выхолощенное совершенство. Но от него почему-то тошнило.
Он уже собрался уходить, как в центр круга выпорхнула девчонка. Ее свободные одежды взметнулись на ветру. С бубнами в руках она взмыла вверх, и ее тело сорвалось в диком, неистовом танце. Звон колокольчиков учащался, сливаясь с бешеным стуком сердца Сектора. Его взгляд приковали эти дикие, не скованные ничем движения и смоляной вихрь её волос.
Но ноги, будто чужие, несли его вперед, к свету костра и чарующему хаосу танца.
Он повторял завет снова и снова, но шепот догм тонул в громе крови в висках. И вдруг на его плечо легла тяжелая, как молот, рука.
– Первый признак Непорядка – мал и неприметен. Шепот в проводке, пятно на стене. Увидевший да возопиет немедля, и да падет на него Внимание Старших.
Каждое слово Капитана Узла, главы пограничного дозора, вбивалось в сознание, как гвоздь. Лоб Сектора покрылся ледяной испариной. Медленно развернувшись, он опустил голову, не в силах вынести взгляд начальника.
– Я… я всего лишь наблюдал. Вдруг бы они…
Узел прервал его одним жестом. Его голос был тихим, но каждый звук обжигал, как раскаленное железо.
– Сын Хранителя Заветов… и блудный взгляд грешника. Твои глаза жаждут грязи? Отлично. Твои же руки и очистят наши стены от той скверны, что тебя манит. Всю ночь будешь драить стены от лиан, нарушитель.
– Н-но…
– Да не дерзнет младший оспаривать слово старшего, ибо как винтик не спорит с шестерней, – ледяная цитата Первого Завета прозвучала как приговор. – Воля Командира есть воля Самого Корабля! Довольно! Бери скребок и марш!
Горячая волна стыда ударила в лицо. Сектору стало душно, комок встал в горле, и он не мог сделать вдох. Взгляд сам потянулся к земле, лишь бы не встречаться с холодным презрением Капитана.
Сектор обхватил ладонями свое пылающее лицо, пытаясь спрятаться от самого себя.
Ночь вступила в свои права, оглушительная и беспросветная. В ее тишине слышалось лишь шорканье скребка и сдавленные всхлипы. Темная кожа Сектора сливалась с мраком, и только белки его глаз, налитые гневом и обидой, отсвечивали в свете двух спутников. Больше всего он злился на себя. На свою слабость. Неумение противостоять искушению.
Со злости он с силой надавил на скребок – и послышался треск. Целый кусок трухлявой стены провалился внутрь, оставив зияющую дыру. Сектор вздрогнул и замер, на висках выступил ледяной пот.
Воровски оглянувшись, он сунул голову в пролом. Внутри пахло пылью и вековой затхлостью. Сюда имел право входить только Хранитель Заветов. Лишь раз в цикл, на главный праздник, он торжественно выносил оттуда древний текст, оставленный самим Предтечей. В тот день народ замирал в благоговейной тишине, а голос Хранителя проникал в самую душу. Только они, с детства корпевшие над копиями, могли читать письмена на языке Предтеч.
А сейчас это святилище осквернил грешник-дозорный. Не со зла. Лишь чтобы залатать свою оплошность.
В этот момент свет спутников упал внутрь, выхватив из мрака аккуратные стопки книг и свитков. Сектор затаил дыхание. Руки задрожали. Помещение было крошечным, всего три шага в длину и ширину. Он опустил взгляд на упавшую доску – трухлявую, изъеденную жуками, но еще поддающуюся починке. Беда была в том, что она рухнула прямиком на тумбу со священными текстами.
Осторожно отодвинув древесный хлам, он решил проверить, не пострадали ли письмена. Его взгляд упал на книгу в потертой бордовой обложке, необычно блестевшей в лунном свете. Испугавшись, что царапины на ней – его рук дело, он машинально потянулся, чтобы стряхнуть пыль. Пальцы коснулись гладкого, незнакомого материала. Легкие шероховатости царапин нарушали идеальную гладь. Он взял книгу, но неловко повернул – и оттуда с шелестящим свистом выскользнул лист. Он тоже необычно бликовал.
Вздрогнув, Сектор подхватил лист, и взгляд его прилип к содержимому.
Такой белой, плотной и звонкой бумаги он никогда не видел. Лист пестрел рисунками невиданных механизмов, а линии были выведены с пугающим, божественным совершенством. Ни один летописец не сумел бы провести их так. От этой геометрической гармонии у Сектора сдавило грудь. Но больше всего потрясли тексты – идеально ровные, буковка к буковке. Он провел пальцем по строке, жадно впитывая эту гармонию.