Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 46)

Но это все же надежнее, чем таскать деньги в дамской сумочке или в спортивной сумке. У нее достаточно средств, чтобы снова рискнуть. Лурлин положила в каждый из трех банков по 90 долларов, оставив по две пятерки из конвертов, которые отдала первым двум встретившимся нищим женщинам с семьями. Мужчины, думала она, шагая дальше, деньги пропьют. А женщины что-нибудь купят для детей.

От собственной щедрости ей легче не стало. В каждом квартале через каждые несколько домов ей попадалось не меньше пяти человек, которым требовались деньги, чтобы протянуть дольше недели или месяца. Им требовалась работа, помощь, крыша над головой.

Приближаясь к Четырнадцатой Вест-стрит, Лурлин снова от всех отворачивалась, крепко держа сумочку. Если бы она не смотрела вверх после того, как перешла Шестую авеню, то не заметила бы дерзко трепещущего на холодном весеннем ветру флага. Он был в полуквартале от нее, но смысл послания был очевиден.

Вчера линчевали человека.

Лурлин моргнула и на мгновение превратилась в кого-то иного. В мужчину в Уэйко, которого волокли по Мэйн-стрит. Он вопил, взывая о помощи, и на миг его полные страха темные глаза встретились с ее глазами. Она пошла следом, завороженная зрелищем первой и единственной совершенной в ее присутствии расправы.

Она все запротоколировала, записала известные ей фамилии, даже сделала несколько поспешных зарисовок, в которых не было никакой надобности, поскольку фотограф местной газеты делал снимок за снимком, видимо, намереваясь превратить какие-то из них в открытки.

Молодой человек не переставал кричать, и Лурлин, не выдержав, спотыкаясь, ушла. Не нашлось никого, кто пришел бы на помощь, остановил самосуд и призвал к здравому смыслу. Власти находились тут же: полицейские, двое судей, несколько адвокатов, мэр. Все они подбадривали линчевателей или, обмениваясь мнениями, поносили жертву.

– Он это сделал!

Лурлин его не спасла. Дневным поездом уехала в Даллас писать заметки. Местные заинтересовались, чем она занимается, и она…

Прибилась к Фрэнку и влюбилась в него. По крайней мере, убеждала себя в этом.

Поскольку любовь – единственное, что могло оторвать ее от продолжения Добрых дел. Ведь добропорядочная женщина вроде нее не убегает. Она вмешивается, урезонивает мужчин, все исправляет.

Она же никогда так не поступала.

Лурлин отбросила воспоминания, заставляя себя отвернуться от флага и продолжить путь к коричневому зданию. Ей нужны этажи пониже, а не флаг.

Но превозмочь себя не могла.

Одолела еще полквартала и увидела растянутое на окнах объявление:

Кризис.

Еще бы не кризис. Целых несколько, и все переплетены в нечто такое, что она до сих пор не способна понять.

Но она знала, что вот эта надпись – название конкретного «Кризиса», журнала Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, который она все эти годы добросовестно читала. Даже Фрэнк не сумел ее отучить. Тряс перед ней номером и спрашивал: «Зачем ты читаешь эту мерзость?», – а она отвечала, почти умоляя: «Почитай сам, попытайся увидеть в тексте стиль, поэзию, сюжеты, голоса».

Но Фрэнк не стал, да она ничего такого от него не ждала. Он был человеком широких взглядов, насколько это возможно при том, как его воспитывали, ни единой живой душе он не сделал ничего дурного, но и против разделения людей по расовому признаку не протестовал.

Они поспорили по этому вопросу всего раз, и больше она этой темы не касалась. Иначе ей пришлось бы рассказать, зачем столько лет моталась по стране. Если бы Фрэнк узнал, что она добывала для Ассоциации сведения – причем делала это бесплатно – и снабжала фактами адвокатов, он бы… Нет, она не хотела выяснять, как бы он себя повел. Мог отреагировать как угодно: от небрежно брошенного «Я тебя не понимаю» до предложения убраться из его дома.

По спине пробежал холодок. В следующее мгновение Лурлин поняла, что снова повела себя как провинциалка: встала посреди тротуара и разглядывает флаг и слова в окне.

Крепче прижав сумку, она перешла Пятую авеню и заставила себя войти в здание. Своими четкими формами и обилием позолоченной отделки оно напоминало отель. Вестибюль с мраморным полом, в стене напротив несколько лифтов, двери некоторых открыты, в кабинках в ожидании замерли лифтеры.

Лурлин вошла в ближайшую и, не глядя на лифтера, четко проговорила:

– Пожалуйста, на пятый. – Такой уж выдался день: смотреть ни на кого не хотелось.

Кабинка пропахла табачным дымом, но чувствовался и легкий намек на аромат женских духов. Кабинку во время движения потряхивало, однако Лурлин этого не замечала. Все здесь казалось ей волшебным.

Дверцы раздвинулись, и за ними открылся коридор с потертой плиткой или каким-то другим дешевым покрытием, под мрамор в вестибюле. По сторонам тянулись закрытые двери из матового стекла, отчего вид казался еще более удручающим.

– Пятый этаж, мисс, – объявил лифтер, ожидая, что она выйдет.

Лурлин проглотила застрявший в горле ком и сделала шаг в коридор. Дождалась, когда дверцы кабинки закроются, и пошла искать дверь с табличкой 518.

Найти ее не составляло труда. Дверь была слегка приоткрыта, и из-за нее слышался стрекот пишущих машинок и гул голосов.

У Лурлин совершенно пересохло во рту. Она заглянула в щель и увидела склонившихся над столами мужчин и женщин – женщины печатали, мужчины вели беседы по телефону. На стенах висели листовки и плакаты. Одни призывали чернокожих быть начеку, другие приглашали сторонников демократии вступать в Ассоциацию.

Все в помещении оказались черными. Ни одного белого.

Она была не из их круга.

Лурлин отвернулась, и в этот момент услышала женский голос:

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Она набрала в легкие воздух. Могла ответить: «Нет, спасибо, я перепутала двери». И это было бы самым разумным. Но в ней с прошлых лет еще осталось достаточно решимости, чтобы снова повернуться к двери и сказать:

– Я… пришла к мистеру Уайту.

Стоявшая на пороге женщина была молода и привлекательна. Зачесанные со лба волосы открывали полные сострадания глаза.

– Заходите. Он здесь.

Чувствуя, как все внутри сжалось, Лурлин прошла сквозь матовую дверь и оказалась в мире письменных столов, звонивших телефонов и картотечных шкафов у стены. Гул голосов стал громче.

Все, кто был в комнате, подняли на нее глаза и тут же, не встречаясь взглядом, отвернулись, и Лурлин поняла: снова совершила тот же промах – задала себе направление, не определив реальной цели. Что она скажет мистеру Уайту? Что имела честь заниматься для него расследованиями? Так ли это? Был ли он для нее кем-нибудь еще, кроме голоса в телефонной трубке и фамилии на конверте?

– Мистер Уайт на совещании, – сообщил ей подошедший молодой человек. Он был выше Фрэнка, в костюме с жестким воротничком. Его карие глаза напомнили ей глаза того, кого линчевали в Уэйко. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Лурлин покачала головой. Ей следовало уйти. У нее не было реальной причины оставаться в этой комнате и беспокоить хороших людей.

– Они обсуждают алабамское дело, – объяснил молодой человек, словно она могла знать, что́ за событие там произошло. – Должны скоро закончить. Если хотите, подождите.

Лурлин неловко стояла, не зная, как поступить. Вокруг энергичные лица занятых делом людей, которые верят в свою цель и пытаются переделать мир.

Она же, творя свои «добрые дела», не помышляла менять мир, даже когда работала на Ассоциацию. Изучала его болячки на расстоянии – болячки ее мира – и, пользуясь выпавшей ей возможностью «помочь», оставалась лишь сторонним наблюдателем, подглядывавшим за чужими жизнями.

Никому она не помогла и, когда появился шанс сделать что-то реальное, когда требовалось пойти на риск, открыто заявить о себе, может быть, спасти человека, отступила, растворилась в ценностях, в которых была рождена, укрылась в браке – союзе не по любви и отнюдь не результате сокрушительной страсти. Она бежала в мир, в котором была воспитана, но и там потерпела неудачу.

– Нет, – тихо ответила она. – Ждать не хочу. У вас и без меня достаточно забот.

Произнося эти слова, Лурлин почувствовала, как плечи отпускает напряжение, и разжала стиснувшие сумку пальцы. И тут сообразила, что у нее с собой.

– Я хотела бы… сделать пожертвование, – сказала она. – Примете?

– Конечно. – Молодой человек опустился за ближайший незанятый стол, вынул из ящика бланк квитанции и поднял на нее взгляд.

Лурлин достала из сумки последний конверт.

– Ваша фамилия? – спросил он.

Она облизнула губы. Ее фамилия значится в их списках – во всяком случае, раньше значилась. И она, чтобы не попасть в неловкое положение, не хотела ее называть.

– Могу я сделать анонимный взнос?

– Безусловно. – Он сказал это так, словно ожидал именно такого ответа. У Лурлин вспыхнули щеки. – Какая сумма?

Лурлин открыла конверт и помахала купюрами, чтобы все их видели. Поступила так, чтобы никому в голову не пришла мысль присвоить деньги.

– Сто долларов.

Было слышно, как ахнули за ближайшими столами. Молодой человек поднял на нее глаза, перевел взгляд на деньги и уставился на квитанцию. Ручка слегка дрожала, когда он выводил сумму.

– Хотите кому-нибудь посвятить этот дар? – По его интонации Лурлин поняла: он ждет, что она скажет «нет».

– Хочу, – ответила она. – Пожалуйста, напишите, что дар посвящается Норин Куорлз.