Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 45)

Стоимость номеров от трех с половиной долларов за сутки, сообщил он и поинтересовался, какая ей нужна комната. Что-нибудь небольшое и удобное, ответила она. Он спросил, как долго мадам намеревается жить в отеле. От этого «мадам» она на некоторое время потеряла дар речи – так к ней еще никто не обращался. Но она уже не сопливая девчонка и, очевидно, такой и не выглядит.

– Пока не знаю, на какое время у вас остановлюсь. По крайней мере, на несколько дней, – ответила она.

В качестве аванса она отдала ему последнюю хрустящую десятидолларовую купюру из кошелька и в обмен получила ключи. Номер, сообщил портье, на одном из «средних этажей» (его слова) с видом на Восьмую авеню. И пообещал, что там будет спокойно.

Все здесь было проникнуто атмосферой покоя, что удивило Лурлин, которая запомнила Нью-Йорк шумным, зловонным, непростым для жизни городом. Она никак не ожидала, что найдет место вроде этого.

К ней подлетел коридорный и предложил отнести в номер багаж. Отказаться значило привлечь к себе внимание.

– Спортивную сумку я понесу сама, – сказала она и поплыла, как ходят светские дамы в лучших отелях Юга. Коридорный потянулся за ней с черным чемоданом.

Пришлось миновать целую армию обслуги: коридорный, лифтер, горничная на этаже – все желали ей доброго дня. Лурлин отвечала, слегка наклоняя голову, и позволила коридорному открыть ее ключом комнату и показать номер: принимающее четыре станции радио, персональную ванную и окна, открывающиеся вверх, отчего (как он утверждал) почти невозможно ничего из них выбросить.

Лурлин чуть не спросила, что значит «почти невозможно» и каким образом они это выяснили, но удержалась. Она дала ему монету в 25 центов – наверное, слишком много, – но ей не терпелось, чтобы он поскорее ушел. Затем сняла шляпку, положила на трюмо и пригладила рукой волосы.

Сняв пальто, повесила его на плотно приставленный к коричневому столу стул, сбросила туфли и выскользнула из платья. Несколько мгновений в голове у нее царил полный сумбур. Опустившись на край кровати, она подумала, что нужно побыстрее принять ванну, но не могла сдвинуться с места.

Ложиться в чистую постель, не вымывшись, не хотелось, однако сначала следовало придумать, что делать с деньгами.

Необходимо было с ними как-то разобраться. Часть переложить в бумажник, остальные где-то спрятать. Лурлин не хотела оставлять деньги в номере. Отели такого класса должны гарантировать проживающим безопасность, но она бы при этом сильно нервничала. Банкам она не доверяла, даже личным ячейкам. Какая гарантия, что на следующее утро она не наткнется на закрытую дверь?

Можно отказаться от услуг горничной, но это вызвало бы подозрение. С чего вдруг? Что она прячет в номере?

Все это она заранее не обдумала. Стремилась в Нью-Йорк, словно к Святому Граалю. Словно здесь вся суть – все концы и начала. В школу она возвращаться не хотела, но не знала, какие еще есть возможности.

А вдруг удастся получить место в Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения и наконец представиться мистеру Уайту? Он много лет получал от нее открытки, главным образом, без подписи. На всех – жуткие картины: линчевание, сжигание заживо или «наслаждающаяся» зрелищем толпа.

На каждой – дата, чтобы у мистера Уайта появился очередной материал для развернутой десять лет назад кампании против суда Линча. С тех пор, казалось, прошла целая вечность. Вспомнит ли он ее? Она не забыла его теплый голос во время нескольких очень дорогих телефонных разговоров, когда диктовала ему фамилии тех, кто рассказывал ей об ужасах.

У нее больше не было ее записных книжек. Перед тем как уехать с Фрэнком в западный Техас, она упаковала их и отправила по адресу: Нью-Йорк, Пятая авеню, 69, кабинет 518, где сама никогда не была. Она так и не узнала, дошли ли ее книжки по назначению.

Может, следует выяснить? После всех поездов прогулка ей не помешает.

Но сначала надо принять ванну. Сначала надо отдохнуть.

Сначала немного подумать, что делать дальше.

Лурлин поняла, что речь идет об искуплении.

Она давно призналась себе, что ее поездки по родному Югу не имеют никакого отношения к Добрым делам. Все было связано с Норин. Скажи Норин тогда правду, может, до сих пор была бы жива. И она, и тот славный парень, чьего имени Лурлин не знала. Коротали бы дни где-нибудь независимо друг от друга, и их жизни и судьбы никак не пересекались. Обзавелись бы каждый своей полноценной семьей, имели бы разные, но равноценные дома, жили бы отдельно друг от друга, но вели примерно одинаковое существование.

Хотя Лурлин достаточно всего насмотрелась, чтобы понимать: отдельно не значит равноценно и одинаково. Как правило, это означает отдельно и неравноценно.

Все говорило за это. Вся ложь, к которой она прибегала в поисках правды.

Иногда она представлялась Лурин Тейлор, чья семья жила в Атланте. Иногда Норин Дрейтон, приехавшей навестить родственников в нескольких милях отсюда. Иногда превращалась в миссис Вейси, подыскивавшую место школьной учительницы. А иногда, задержавшись в каком-то месте всего на день, говорила столько лжи, чтобы лишний раз убедиться, что жители маленьких городков – как бы эти городки ни назывались – сразу чувствуют правду.

Обычно она уезжала, прежде чем ее выдворяли из города, до того, как успевали выкинуть вон.

А кое-где вливалась в общество на неделю, на месяц, на лето. Объявляла себя вдовой, или старой девой, потерявшей надежду выйти замуж, или замужней женщиной, получившей от отца деньги и решившей купить дом, но так, чтобы преподнести супругу сюрприз.

Удивительно, что многие верили ее лжи. Особенно после того, как она научилась отличать выговор жителей Атланты к северу от Пидмонта от выговора новоорлеанцев из Паркового квартала. Она могла сойти за уроженку Хантсвилля и задурить голову каролинцам, убедив их, что приехала из Алабамы. Трудновато давался арканзасский выговор, и она не сумела усвоить различий в речи жителей Мемфиса и Нэшвилла, поэтому компенсировала пробел речью жительницы Атланты, поскольку всем известно, что тамошние уроженцы непоседы и вечно живут на колесах.

Ее редко ловили на лжи. В 1919 году чуть не случился прокол в Арканзасе. Местные женщины выгнали ее вон. И был еще тот день в Далласе, когда она познакомилась с Фрэнком. Она задавала слишком много вопросов, и, когда шла обедать, за ней следили какие-то мужчины. Лурлин скользнула за столик к Фрэнку, который пил кофе со сладким яблочным пирогом, и попросила разрешения немного с ним посидеть.

Фрэнк решил, что хулиганы заинтересовались тем, что у женщины под юбкой, а она не стала его разубеждать. Они разговорились, стали переписываться, и это привело к тому, что последовало за ее бегством из Уэйко.

Путешествуя, Лурлин, несмотря на трудности, обнаруживала много интересного. За обедом в меблированных комнатах ей рассказывали по секрету всякие истории. С гордостью показывали снимок, на котором родственники позируют рядом с убитым. Советовали не соваться в определенный городской район, если она не хочет напороться на вульгарных парней с бегающими глазками.

Ее миссия заключалась в том, чтобы разговаривать со всяким отребьем – с убийцами и их родными, горожанами, для которых линчевание стало развлечением. Она всегда приезжала слишком поздно, когда ей показывали открытку или фотографию или до нее доходили слухи. Она собирала информацию для статей, которые потом появлялись в газетах «Амстердам ньюс», «Кризис», «Защитник» или «Атланта индепендент». Беседовала с адвокатами, которым не хватало как раз этого свидетельства, этой информации, чтобы помочь клиенту. Даже общалась с великим Дэрроу[40], рискуя, что он, узнав, кто она такая, откажется от дела.

Она занималась тем, во что верила, что вдохновляло, пугало и наполняло смыслом ее существование. Это были Добрые дела Эллиота. Искупление за Норин.

И на какое-то время ее собственная жизнь.

Разбираться с деньгами пришлось полночи. Двадцатку она положила в бумажник. По сотне сунула в четыре конверта и спрятала в сумочку. Еще в один конверт тоже положила сотню и опустила на дно чемодана. Очередную купюру пристроила под плитку в ванной. Остальное поместила в спортивную сумку, завернув в несколько слоев нижнего белья и ночных рубашек. Поверх всего положила коробку со свадебным кольцом и жемчужным ожерельем, чтобы, когда она попросит менеджера отеля поставить сумку в сейф, с полным правом сказать, что поручает его заботам драгоценности. Потом обвязала сумку двумя веревками и затянула старинным двойным узлом, которому научил ее отец, чтобы быть уверенной – внутрь никто не влезет.

От отеля она выбрала направление по Манхэттену к дому номер 69 на Пятой авеню, которая, судя по карте, пересекала Четырнадцатую Вест-стрит. Лурлин успела забыть прелести и неудобства прогулки по большому городу. Ей попадались спешившие на работу мужчины в стильных костюмах и женщины в красивых платьях. Она проходила мимо витрин магазинов. Натыкалась на людей в обтрепанных пиджаках или в рабочей одежде, на стариков с табличками на шее «Согласен работать за еду» и сидевших за ними женщин в изношенных до дыр платьях с безучастными детьми на коленях.

Лурлин, как все, отводила глаза – слишком много горя, и это горе не ее. По дороге ей попались три открытых банка. Она не наводила о них справки, но это ее не тревожило. Никто не сомневался, что Банк Соединенных Штатов самый солидный в стране. Лучший банк в Нью-Йорке, говорили многие о нем за полгода до того, как он рухнул, напомнив людям, что банки – предприятие ненадежное.