Ли Чайлд – На солнце или в тени (страница 20)

Он не был женат, и я организовывал «случайные знакомства» с ним красивых женщин, чтобы он выбрал себе супругу русского происхождения. (Союз не был заключен, но с некоторыми из них он какое-то время поддерживал отношения.) Каждая его знакомая подробно отчитывалась передо мной об их разговорах. За все это время с губ Дитера не сорвалось ни одного враждебного слова. Даже в такие моменты, когда, как он считал, за ним не следили.

Не могу сосчитать, сколько раз мы сидели с ним за бутылкой водки, и я подолгу просвещал его в области философии марксистского диалектического материализма – читал большие отрывки из соответствующих книг. Русским языком Дитер владел хорошо, но не в совершенстве, и я ему также читал опубликованные в «Правде» выступления Председателя Совета министров Хрущева. Он с интересом воспринимал все, что слышал от меня.

Его преданность стала для меня очевидной благодаря еще одному аспекту жизни – его любви к искусству.

Дитер объяснил, что в их семье традиционно увлекались живописью и скульптурой. Брат Дитера – профессор искусствоведения в Нью-Йоркском университете, а его дочь, племянница товарища Дитера, художница и танцовщица на Манхэттене. Когда партия позволила ему переписываться с родными, я перлюстрировал его письма, чтобы убедиться: в них нет порочащих наше государство слов и признаков предательства (не говоря уж об информации, какую именно работу он выполняет в СССР). Темой писем товарища Дитера и его родных была исключительно любовь к искусству. Дитер с воодушевлением им писал о направлении социалистического реализма в нашей стране, которое со времен товарища Ленина отличает нашу культуру. Живописные полотна этого направления не только блестяще выполнены, но также укрепляют все четыре столпа ценностей нашей Родины – партийность, идеологию, классовое содержание и правдивость. Он послал родным открытку с пейзажем Дмитрия Маевского и еще одну с портретом кисти Владимира Александровича Горба, профессора знаменитого Института живописи имени Репина, а также плакат, сообщающий о грядущем партийном съезде, на котором должен был присутствовать сам Дитер. Трубач и знаменосец в исполнении Митрофана Грекова не могут не понравиться патриотически настроенным людям.

Брат Дитера в ответ посылал ему открытки и небольшие картинки, которые, как он считал, были в его вкусе и которыми он мог украсить свою комнату. Технический отдел ГРУ тщательно проверял корреспонденцию и не обнаруживал в ней ничего подозрительного – ни микрофильмов, ни тайных посланий – ничего подобного. Я вообще не считал, что такое вероятно. В связи с этими подарками, товарищ генерал, я был озабочен – и озабочен искренне – кое-чем иным.

Вы, вероятно, в курсе, что при Центральном разведывательном управлении США создан отдел международных организаций (который, должен добавить, ГРУ первым разоблачило). Эта коварная структура годами пыталась использовать в качестве оружия искусство, насаждая в мире невнятный упаднический американский «абстрактный экспрессионизм». Уродливые полотна таких, с позволения сказать, художников, как Джексон Поллок, Роберт Мазеруэлл, Виллем де Кунинг и Марк Ротко, истинные ценители искусства считают кощунством. Если бы эти люди (а среди них есть женщины) показали свои художества у нас, их бы непременно посадили. Отдел международных организаций ЦРУ предпринимает жалкие усилия доказать, что на Западе художник свободен выражать свое творческое начало, а у нас на Родине – нет. В корне абсурдное утверждение. Иначе почему даже президент США Гарри Трумэн сказал: «Если это искусство, то я готтентот»?

Однако я с облегчением узнал, что родные Дитера и он сам отвергают подобные бессмысленные пародии на искусство. Дитеру присылали иллюстрации картин и рисунков реалистического направления и традиционной тематики, не противоречащей революционным идеалам. Среди американских художников были: Фредерик Ремингтон, Джордж Иннесс и Эдвард Хоппер. Из итальянцев – Якопо Виньяли.

Смею утверждать, некоторые из репродукций, которые получил товарищ Дитер, достойны агитпропа, прославляющего ценности нашей Родины! Например, произведения Джерома Майерса, изображающего иммигрантов на улицах Нью-Йорка, или немца Отто Дикса, высмеивающего декаданс Веймарской республики.

Про товарища Дитера можно сказать одно: он был очарован своим новым отечеством. Интуиция разведчика подсказывала мне, что опасаться следовало не предательства этого человека, а происков иностранных агентов и контрреволюционеров, готовых пойти на его убийство, чтобы помешать нашей Родине создать ядерное оружие. Обеспечение его безопасности превратилось в цель моей жизни, и я делал все, чтобы он постоянно находился под охраной.

Описав «сценическую обстановку», я, товарищ генерал, перехожу к печальному инциденту 10 ноября сего года.

Товарищ Дитер был активным членом партии и, когда предоставлялась возможность, являлся на партийные съезды и участвовал в демонстрациях. Что, впрочем, в закрытом Арзамасе-16 случалось нечасто. На такие мероприятия он иногда выезжал в более крупные российские города или в другие республики СССР. Об одном из подобных форумов я упоминал, когда рассказывал о плакате кисти художника Грекова – Объединенном партийном съезде в Берлине. Он планировался на ноябрь сего года. С речами должны были выступить Первый секретарь ЦК КПСС Хрущев и председатель Совета министров ГДР Отто Гротеволь. На съезде собирались одобрить появление независимого немецкого государства и провозгласить единение двух народов. Каждый в нашей стране интересовался, как будут складываться отношения между недавними врагами.

Меня назначили обеспечивать безопасность Дитера в дороге, и я действовал в контакте с МВД, то есть с Министерством внутренних дел, и только что созданным КГБ – Комитетом государственной безопасности. Мне нужно было знать, есть ли у них разведывательные данные об угрозе жизни советским гражданам в период работы съезда и особенно, не грозит ли опасность моему подопечному. Мне ответили, что данных о таких угрозах нет. Но я вел себя так, как если бы угроза реально существовала. Я сопровождал объект не один, а с помощником из КГБ – лейтенантом Николаем Алесовым. Мы оба были при оружии. Оба работали в связке со Штази. Я не поклонник методов Министерства государственной безопасности ГДР, но мало кто будет отрицать – как бы точнее выразиться? – безжалостную эффективность этой организации.

Наши инструкции от командования ГРУ и КГБ были таковы: товарищ Дитер никоим образом не должен подвергаться опасности со стороны контрреволюционеров или иностранных агентов. И разумеется, со стороны криминальных элементов. Берлин славится тем, что является центром подрывной деятельности, поддерживаемой Римом, католиками и евреями, которых не выселили из города.

Мы получили также дополнительный приказ: если возникнет реальная вероятность похищения товарища Дитера контрреволюционерами или шпионами, нам надлежало действовать так, чтобы он не сумел выдать врагу секретную информацию о нашей ядерной программе.

Начальники не пояснили, каким способом, но это было ясно без слов.

Буду откровенен, товарищ генерал, впоследствии я пожалел бы, но в момент угрозы у меня не дрогнула бы рука убить Дитера, чтобы он не попал в руки недругов нашей Родины.

План был таков: накануне открытия съезда, 9 ноября, мы вылетаем на военном самолете в Варшаву и оттуда следуем на поезде в Берлин. Нам приготовили жилье в районе Панков неподалеку от дворца Шёнхаузен. Красивейшее место – лучше всех, что мне приходилось видеть. Открытие съезда было назначено не следующий день, и вечером мы втроем пошли на балет (вполне сносная постановка «Лебединого озера», хотя и не на уровне Большого театра). После представления мы поужинали во французком ресторане (еще шутили: использовать атомную бомбу на Западе не придется – они сами обожрутся до смерти!). В отеле выкурили по сигарете, выпили коньяку и разошлись по своим комнатам. Мы с Алесовым не спали – по очереди охраняли дверь товарища Дитера. Сотрудники Штази обыскали отель на предмет возможных угроз и заверили нас, что все гости тщательно проверяются.

Ночью опасных ситуаций и в самом деле не возникло. Но хотя враждебные типы не появлялись, я почти не сомкнул глаз. Однако не потому, что все время стерег Дитера. Мне не давали покоя мысли: я нахожусь в стране, чей народ совсем недавно жестоко расправился со множеством моих братьев по оружию. Я сам был ранен. Но теперь нас воодушевляют почти одинаковые идеалы. Таковы универсальные уроки революции и несокрушимость единства пролетариата. Нет сомнений, что наша Родина завоюет мир и будет процветать тысячи лет.

На следующий день мы присутствовали на партийном съезде, который, несомненно, оказался судьбоносным событием. Какая честь лично смотреть на Председателя нашего Совета министров Хрущева в то время, как в зале исполнялся «Интернационал», рукоплескали собравшиеся и реяли кумачовые флаги. Казалось, там присутствовала половина жителей Восточного Берлина. Речь следовала за речью – шесть часов без единого перерыва. Затем в приподнятом настроении в сопровождении мрачного, с лицом, напоминающим крысиную мордочку, агента Штази, поужинали в пивной и вернулись на вокзал ждать ночного поезда до Варшавы. Там сотрудник Штази с нами попрощался.