Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 13)
– Стукнуло сто лет? – завистливо переспросила она. – Хотела бы и я…
– Ничего в этом хорошего нет. Для нее самым большим удовольствием было пить клюквенный сок, на который у нее была аллергия. Придумайте и себе что-нибудь в этом роде, Присс! Придумайте что-то получше, чем клюквенный сок. И не отступайте. Кто может знать? Может быть, полученное удовольствие вас вылечит.
Он и сам в это не верил.
Да и она тоже.
Но в качестве способа убить время в последующие две недели, прежде чем время убьет ее, это было все-таки лучше, чем застрелиться. Именно это она и сказала Сэму, отчего тот состроил недовольную гримасу.
– Можно я воспользуюсь вашей ручкой?
Он протянул ей ручку и стал смотреть, как Присцилла пишет три словечка в верхней части страницы блокнота. Она с силой нажимала на ручку и писала печатными буквами, проводя каждую линию по нескольку раз, так что даже с противоположной стороны стола он мог видеть толстые черные буквы.
Присцилла перевернула блокнот, чтобы он мог их прочитать.
ГОВОРИТЬ ТОЛЬКО ПРАВДУ
Сэм удивленно поднял брови.
– Я ожидал чего-то большего из серии «покататься на русских горках» или «слетать в Париж». – Он ткнул пальцем в блокнот. – А это может и навредить.
– А может и пользу принести, – возразила Присцилла.
Когда она выходила из его кабинета, Сэм велел ей проверяться у него каждый день.
– Чтобы знать, как действуют болеутоляющие? Или чтобы знать, когда мне нужно будет отправляться в хоспис?
– Да, – ответил он и обнял ее.
Она на секунду прильнула к его белому халату.
– Спасибо за то, что сказали
Присцилла являлась к нему на прием в течение трех следующих дней. А на четвертое утро заплаканная секретарша доктора Сэмюэла Уотерфорда принесла ему газету, заметка в которой объяснила ему, почему не следует ждать в этот день ее нового визита.
В предыдущую ночь Присцилла Уиндзор была убита ударом ножа, когда в прохладных сумерках шла – бегать она уже не могла – по Риверсайд-драйв. Деревья багряника расцветут на следующее утро, распустят свои розово-лиловые цветы, но она их уже не увидит. Присцилла надеялась прожить достаточно долго, чтобы дождаться весны, но все же боялась ее увидеть, опасаясь, что это наполнит ее невыносимым страстным желанием пожить еще, подольше. В ночь, когда ее убили, бутоны были еще плотно свернуты и походили на маленькие боксерские перчатки, словно не хотели наносить ей удары и причинять горько-сладкую боль при виде их раскрывающихся лепестков.
Свидетели видели, как она пошатнулась возле газона для выгула собак, видели человека в спортивном костюме с натянутым на голову капюшоном, видели, как он наклонился над нею, пытаясь поднять, видели, как они на секунду прильнули друг к другу, видели, как он помог ей выпрямиться, видели, как он прислонил ее к дереву, видели, как он потрепал ее по плечу, видели, как он продолжил свою пробежку. И подумали: «Ах, какой хороший малый!» И улыбнулись в ничем не примечательную спину, а он побежал быстрее, чем прежде. Когда он свернул за угол, они наконец вновь посмотрели на женщину, которой он столь дружелюбно помог.
И увидели, что она закачалась, а потом сползла по стволу дерева и больше уже не поднялась.
– Ох, боже мой! – воскликнула одна женщина, дернув за поводок и подтягивая к себе свою собаку.
Другие бросились осматривать упавшую женщину; все были в шоке, когда увидели кровь, испытали ужас, рассмотрев нож, потом пришли в замешательство и никак не могли решить, кто из них должен звонить по телефону 911. Аппер-Уэст-Сайд – это район Нью-Йорка, известный добрососедскими отношениями своих жителей, и хотя они не были лично знакомы с этой молодой женщиной, но отлично понимали, что хотят ей помочь.
– Вы уверены, что это был мужчина? – спросил один из них, когда они стали сравнивать свои впечатления от того, что успели заметить. – Я вообще-то подумал, что это женщина.
– Но мы все согласились с тем, что он был белый. Или это все же была
Однако и в этом пункте они так и не пришли к согласию. И даже по поводу роста – высокий он был или средний, плотного телосложения или худого – и разошлись во мнениях даже в том, подошел ли преступник к женщине, когда она уже упала, или же в действительности сам стал причиной этого падения. Свитер с капюшоном, как оказалось, был черный, серый, красный или темно-синий. Свидетелей было пятнадцать, и копы потом шутили, что можно было подумать, будто все они смотрели в разные стороны на пятнадцать разных женщин, которых убили пятнадцать разных преступников. Один из свидетелей клялся, что преступников, которые остановились, чтобы ей «помочь», могло быть двое.
Преступление имело все признаки случайного убийства случайным психом. Так говорили все. Просто жертва оказалась не в том месте и не в то время. И эта самая случайность – в публичном месте, перед глазами многих людей и в прекрасный вечер – именно это особенно пугало. Говоря по правде, все они чувствовали бы себя в гораздо большей безопасности, если б убийца с заранее обдуманным преступным умыслом вознамерился убить именно эту конкретную женщину, а вовсе не просто случайно встреченную прохожую, которую нетрудно было пырнуть ножом.
Сэм Уотерфорд редко бывал на похоронах своих пациентов и сейчас нервничал, отправляясь на эту церемонию. На одной такой церемонии много лет назад он подвергся нападкам семейства умершего; они орали и визжали, и он не желал, чтобы такое повторилось снова. Это семейство на следующий день подало на него в суд, обвинив в преступной небрежности при лечении. Дело они проиграли, потому что он не допустил никаких ошибок. Но с тех пор Сэм не желал напоминать другим пораженным горем семействам о своих неудачах или о том, что они таковыми считали.
Церковь на Уэст-Энд-авеню была забита народом, что отражало высокий социальный статус родителей Присциллы, которые возглавляли известную брокерскую компанию (ее отец) и еще более известный благотворительный фонд (ее мать). Врач на секунду задержался в задней части храма, потом прошел вперед по центральному проходу, проскользнул между двумя парами и пробрался на скамейку недалеко от алтаря. Когда он посмотрел направо, то не опознал стильно одетую пару, что дала ему пройти. Но глянув налево, увидел, что оказался лицом к лицу с очень загорелой пожилой женщиной, которая уже ему улыбалась.
– Доктор Уотерфорд! – сказала она. – Вы меня в одетом состоянии узнаете?
– Миссис Дарнелл, – сказал он, улыбаясь так, словно не слышал эту шуточку миллион раз. Ее имя было Банни, но он никогда им не пользовался, обращаясь к ней. – Как поживаете?
– Думаю, вы узнаете это, когда я явлюсь к вам на следующий медосмотр.
Он снова улыбнулся. Миссис Дарнелл была богата и выглядела роскошно, как дорогой шоколадный торт, но худа, как человек, никогда тортов не евший, и именно поэтому великолепно смотрелась в своем черном костюме от Шанель, превосходном одеянии для похорон.
– Бедняжка, – пробормотала она, имея в виду, надо полагать, умершую, а не его самого.
Тут зазвучал орган и началась заупокойная служба.
Все время службы Сэм провел, глядя на семейство Присциллы и ощущая смутное беспокойство.
С того места, где он сидел, врач ясно видел их в профиль. Было нетрудно выделить среди толпы ее элегантную мамашу и дородного папашу, мужчину средних лет, младшую сестру, которая смотрелась как более жесткая и неприятная копия Присциллы.
Из заполнившей церковь толпы доносились приглушенные рыдания, вокруг царило напряженное ощущение трагедии, все сидели строго прямо и с сухими глазами. Миссис Уиндзор не касалась рукой мистера Уиндзора, не обнимала его. Мать ни разу не посмотрела на дочь. Ни один из них не вытер ни слезинки. Было затруднительно представить себе человека, который плохо относился к Присс, однако сейчас впечатление создавалось такое, что либо ее семейство захвачено вихрем печальных эмоций, либо же они ненавидели дочь и сестру, которую только что потеряли. Сэм не раз видел такое и раньше – в больницах, при смерти пациентов, которых родственники точно не любили.
В конце службы миссис Дарнелл сказала, не слишком тихо:
– Ну вот! Разве
Сидевшая впереди них женщина обернулась.
– Самые что ни на есть странные, – подтвердила она.
Сэм, крайне удивленный, вопросительно посмотрел на свою пациентку.
– Что? Разве вы ничего не заметили? Они о ней почти ничего не сказали! Даже имя ее едва упомянули! Такая прелестная девушка, такая щедрая и великодушная… А они и словом об этом не обмолвились! Ничего не вспомнили из ее детства, ни слова о ее образовании – а она ведь училась в прекрасных школах, можете мне поверить. Знаю-знаю, очень многие похороны нынче оборачиваются сущим кошмаром, тонут в жутком море сентиментальностей, но вот эти уж слишком сухие и бесчувственные. Да, конечно, я понимаю, есть некоторая сдержанность, однако здесь все выглядело так, словно им совершенно наплевать на смерть собственного ребенка! Когда вы в последний раз были на таких похоронах, где человек пятнадцать всяких там двоюродных и троюродных родственников не вставали бы один за другим и не произносили бы речи о том, какими близкими друзьями они были с покойным или покойной, не рассказывали бы всяких семейных историй, – и чтобы никто при этом не всплакнул?!