Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 12)
– И что из этого?
– А я – тот парень в шляпе, что сидит спиной к нам, в полном одиночестве.
– И что это должно означать?
– Это означает, что я сейчас пойду дальше. Гулять. Как и следует в соответствии с Первой поправкой. Это означает, что вы останетесь здесь. Как следует умненькой и хорошо понимающей тактику агентессе.
Он повернулся и пошел прочь, прежде чем она успела возразить. Обогнул выступ скотоотбрасывателя и направился по диагонали через центр этого сложного перекрестка, двигаясь быстро и не сбиваясь с темпа у бордюрных камней и линий дорожной разметки, игнорируя запрещающие знаки «Проход запрещен», вообще не замедляя ход, и в итоге прошел прямо в парк через юго-западные ворота. Впереди виднелся пересохший фонтан и закрытый ларек, где продавали бургеры. Влево, заворачивая, уходила главная центральная дорожка, явно следуя какой-то придуманной дизайнером схеме, характерной большими овалами, напоминающими беговую дорожку стадиона.
В парке слабо светились причудливые фонари на столбах, а сияние Таймс-сквер отталкивало вверх облака, как горящая магниевая осветительная ракета. Ричер отлично видел все вокруг, но единственное, что он разглядел, это пустые скамейки – по крайней мере, в самом начале изгиба дорожки. По мере продвижения дальше можно было увидеть и другие скамейки, но они тоже стояли пустые по всей длине дорожки до самого дальнего конца овала, где высился еще один пересохший фонтан и виднелась детская игровая площадка. За ними продолжалась дорожка, описывавшая очередной овальный изгиб и направлявшаяся обратно к исходной точке. Там тоже стояли скамейки.
И одна из них была занята.
Крупным мужчиной плотного сложения, с красным лицом, лет пятидесяти на вид, в темном костюме. С пухлым лицом и редеющими волосами. Человеком, который выглядел так, словно его жизнь прошла мимо.
Ричер остановился рядом, и мужчина поднял голову, но потом отвернулся, но Ричер все равно уселся рядом с ним. И сказал:
– Этот Борис, или Владимир, или как там еще его зовут, не придет. Вас раскрыли. Им известно, что вы не вооружены, но они пустились во все тяжкие и очистили от людей примерно двадцать кварталов вокруг. И это означает, что они будут в вас стрелять. Вас вот-вот расстреляют. Но не начнут, пока я здесь. Свидетели им не нужны. И еще: так случилось, что спецагент, командующая операцией, совсем не рада этой перспективе. Но на нее давят сверху.
– И что? – спросил мужчина.
– А то, что это будет мое доброе дело на сегодняшний день. Если вы хотите ей сдаться, я провожу вас к ней. Весь путь до самого конца. Вы можете рассказать ей, что вам известно, и сможете потом до конца жизни иметь в тюрьме по три плотные кормежки в день.
Мужчина ничего не ответил.
– Конечно, вы, вероятно, не захотите отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Может быть, вам стыдно. Может быть, самоубийство с помощью копа для вас лучше. Кто я такой, чтобы судить об этом? Стало быть, моим самым добрым делом на сегодняшний день будет просто уйти, если вы хотите, чтоб я ушел. Выбор за вами.
– Тогда уходите, – сказал мужчина.
– Вы уверены?
– Я уже не могу на это смотреть.
– Зачем вы это сделали?
– Чтобы стать хоть кем-то.
– Что вы могли бы сообщить этой спецагентессе?
– Ничего особо важного. Их главный приоритет – определить степень нанесенного ущерба. Но они уже знают, к чему именно я имел доступ, так что им уже известно, что я мог передать противнику.
– И вам нечего к этому добавить, ничего стоящего не осталось?
– Ничего. Я ничего больше не знаю. Мои связные вовсе не глупцы. Они знают, что может случиться.
– О’кей, – сказал Ричер. – Я ухожу.
Когда он уходил из парка через северо-восточные ворота, то слышал бормотание в кустах радиопереговоров, сообщавших о его уходе. Потом добрался до пустого квартала на Мэдисон-авеню, где подождал, прислонившись к сложенному из песчаника основанию огромного здания. Четыре минуты спустя услышал приглушенные звуки выстрелов – было израсходовано одиннадцать или двенадцать патронов, целый залп, сопровождавшийся тупыми ударами, словно по столу хлопали телефонной книгой. А потом он уже ничего больше не слышал.
Ричер оттолкнулся от стены и пошел по Мэдисон-авеню в северном направлении, представляя, как сидит у стойки в ланч-баре, в шляпе, прижав к бокам локти, и лелеет в душе новую тайну жизни, которая и без того полна старых тайн.
Нэнси Пикард
Три словечка
Присцилла истерически рассмеялась, когда врач заявил, что жить ей осталось всего несколько недель.
Даже когда она увидела шокированное выражение на его красивом лице, то просто отмахнулась, как бы отбрасывая его озабоченность, и продолжала громко хохотать, прямо как четырехлетний малыш, которому только что поведали самую сногсшибательную историю, какую он только слышал в своей коротенькой жизни. А поскольку она работала воспитательницей в дошкольном учреждении, то отлично знала массу таких вот сногсшибательных историй, особенно про всяких стучащих в дверь пришельцев, да и четырехлетних малышей тоже.
Да,
Именно так, несомненно! Вот такая замечательная выдалась у нее неделя. Месяц. Год. «Смерть может только улучшить мою жизнь», – подумала она и снова дико захохотала.
Когда Присцилла наконец разделалась с изначальным приступом истерики и заплакала уже совсем другими слезами, доктор протянул ей коробку с бумажными салфетками и большой блокнот. Она схватила то и другое и держала блокнот в руке, пока сморкалась.
– А это для чего?
– Некоторые мои пациенты составляют список того, что им непременно нужно успеть сделать напоследок.
– Ох, боже мой! – сказала она, закатывая глаза. Потом уставилась на него. – Вы что, держите у себя в столе пачку таких блокнотов? Вот глупость-то! Значит, это списочек того, что следует проделать в последние минуты жизни, да? Купить бананов, но не слишком зрелых. Забрать вещи из химчистки, только вот зачем? И забыть про очень большие пачки стирального порошка.
Она смеялась и рыдала одновременно.
– Нельзя мне умирать, Сэм! – Присцилла уже долгое время была его пациенткой; он принимал ее регулярно – обычные периодические осмотры и внезапные заболевания. Он всегда звал ее по имени, да и она давно уже дала ясно понять, что тоже будет обращаться к нему так же. – Я ведь даже ни с каким похоронным бюро не успела договориться, даже в предварительном порядке!
Сэм не засмеялся.
– Еще не поздно, – заметил он.
– Только в этом уже не будет ничего предварительного, не так ли?
– Не будет, – подтвердил врач еще более мягким тоном.
– Странно, верно?
– Нет.
– Нет, странно! И в итоге у меня в этом списке будет всего один пункт.
– Какой?
– Прожить подольше.
У Сэма был такой вид, словно он сейчас заплачет.
– Извините, – сказала Присцилла – ей стало стыдно. Обычно ее юмор был более мягким; приближающаяся неизбежная смерть сделала ее более колючей. – Вы-то ни в чем не виноваты.
– Никто не виноват, – сказал он, качая головой и вытаскивая платок, чтобы вытереть глаза.
Никто не виноват? В этом она не была так уж уверена.
Как насчет загрязненного воздуха, которым она дышит, как насчет всей этой химии в питьевой воде? И как насчет стрессов? Разве все это не убивает? Ну, видимо, да, хотя она, вероятно, не сможет доказать это своему вечно ввергающему ее в стрессы начальнику, своим вечно действующим ей на нервы родителям, своей вечно давящей ей на психику сестрице, своему вечно раздражающему ее бойфренду, вызывающим сплошные стрессы родителям ее подопечных в детском садике «ДэйГлоу» с этими вечно орущими и замученными стрессами детишками, вызывающей стрессы бабе с вызывающей стрессы собакой из соседней квартиры, этому вызывающему сплошные стрессы развозчику ее любимых хот-догов, не говоря уж обо всех этих пешеходах, что вечно налетают на нее на улицах, или о такси, что вечно сигналят ей на перекрестках.
И еще докторам, которые сообщили ей, что она скоро умрет.
– Если лекарства перестанут вам помогать… или хирургическое вмешательство, или радиотерапия… чем вы намерены занять то время, что у вас осталось?
– Мне всего двадцать шесть, – прошептала Присцилла. Все запасы смеха у нее уже закончились.
– Я знаю. – Глаза Сэма снова наполнились слезами, но он сумел выдавить из себя ободряющую улыбку. – Значит, в вашем последнем списке будет гораздо больше веселых и забавных пунктов, чем в том, что составила одна моя пациентка, которой уже стукнуло сто лет.