Ли Чайлд – Манхэттенское безумие (страница 14)

Она была права, Сэм это отлично сознавал. Сам он настолько погрузился в теоретические размышления по поводу семейства Уиндзоров, что едва заметил, что заупокойная служба, в сущности, состояла из одних лишь гимнов, чтения отрывков из Священного Писания, молитв и проповеди, быстренько произнесенной священником, который, кажется, даже не был знаком с Присциллой. Эту странность тут же объяснила миссис Дарнелл, сообщив:

– Это ведь, знаете, даже не их церковь! Может, в свою они просто не смогли попасть, но могу поклясться, что эта церковь получит теперь роскошные пожертвования на приобретение полного набора одежд для их хора. Или еще на что-то… Однако какая же это безликая служба! Знаете, даже в моей церкви людям дозволяется подходить к гробу и говорить всякие возвышенные и льстивые речи в адрес усопшего, а это ведь епископальная, англиканская церковь!

Они уже поднимались со скамьи вместе со всеми остальными, когда раздался громкий мужской голос:

– Подождите! Подождите! Я хочу сказать о ней несколько слов!

Все замерли на месте и уставились друг на друга.

– У-ух! – высказалась миссис Дарнелл. Вид у нее был злобно-торжествующий и очень довольный.

– Она была настоящим ангелом! – заявил этот мужчина. – Почему никто тут ни словом не упомянул, каким она была ангелом?! Сядьте! Сядьте! Дайте мне рассказать, как она помогла мне, что она для меня сделала!

– Пакистанец, как вы думаете? – прошептала миссис Дарнелл.

Люди сели обратно на скамейки, несколько озабоченные и недовольные, бросая взгляды в сторону семьи покойной, сидевшей в первом ряду. Сэм заметил, как сестра Присциллы обернулась, чтобы рассмотреть выступавшего человека, но быстро повернулась обратно, как будто мать, сидевшая рядом, рывком вернула на место. Левое плечо отца сильно дернулось, но это было все. И все они, все трое, снова застыли, как статуи.

– Она всегда покупала у меня хот-доги – по крайней мере, пару раз в неделю, – и так было весь последний год, – заявил этот мужчина таким голосом, который, казалось, достигал самых дальних уголков помещения церкви. – Она говорила, что у меня самые лучшие хот-доги во всем городе, во всем Нью-Йорке! А я обращался с нею, как со всеми своими покупателями, – кричал, чтоб быстренько делала свой заказ и двигала дальше. А она мне в ответ улыбалась. А вот я никогда ей не улыбался. Она всегда говорила «спасибо», а я – никогда. А потом, однажды, за день до того, как ее убили – всего за день! – она рано подошла к моей тележке и сказала… – Тут его голос дрогнул. Он достал носовой платок и высморкался. – Она сказала, что даст мне пять тысяч долларов, если я целый день буду вежливо обращаться со всеми своими покупателями.

В аудитории раздались хорошо слышные удивленные возгласы.

– Пять тысяч долларов! – повторил он, разделяя со всей толпой удивление и скептицизм, хотя в городе было всем отлично известно, что Присцилла Уиндзор раздала три миллиона долларов, которые унаследовала от своего крестного отца. – Сумасшедшая, подумал я тогда, – признался мужчина. – Но пять тысяч долларов – это пять тысяч долларов. Вот я и спросил: а что я должен делать? И она сказала: вы должны быть добрым с людьми, вам нужно им улыбаться и разговаривать вежливо. Нужно благодарить их за покупку, и не надо в них ничем кидаться.

Он помотал головой.

– Иной раз, сказать по правде, я ненавижу людей, которые расплачиваются медяками и никелями[10]. Иной раз, сказать по правде, я швыряю их в покупателя.

Остальную часть своей истории он поведал быстро. Как она дала ему для начала половину упомянутой суммы, как принесла с собой одеяло, расстелила его на газоне и уселась там, чтобы наблюдать за ним, как улыбалась ему и показывала большой палец, пока его поведение в этот день становилось все более и более вежливым. И как в конце этого дня она отдала ему вторую половину обещанных пяти тысяч долларов, а он бесплатно выдал ей хот-дог.

– Она была сущий ангел! – провозгласил он, обращаясь к ее семейству, чьи лица уже повернулись к нему. – Она в тот день изменила всю мою жизнь! Даже моя жена говорит теперь «спасибо»!

По залу прошли тихие смешки.

– Я просто хочу сказать вам всем, как мне жалко, что она… Я был в таком шоке, когда увидел…

Голос у него сорвался, и он сел.

Но тут же снова вскочил.

– Кто-нибудь должен сказать что-то еще об умершей! – провозгласил он. – Она всегда говорила «будьте добры» и «спасибо».

Он сел с пылающим от возбуждения лицом.

Тут встала молодая и красивая женщина.

– Он прав. Присс и в самом деле была настоящим ангелом. И такая веселая и забавная! Мы с ней ехали в такси за два дня до ее гибели, и как только мы сели в машину, водитель стал все время давить на клаксон, прямо ужас какой-то! А Присцилла наклонилась вперед и сказала, что даст ему сотню долларов, если он не будет сигналить до самого конца нашей поездки…

Под сводами церкви раздались взрывы смеха – в толпе было немало постоянных клиентов такси.

– И он не сигналил! А когда мы выходили из машины, он ей улыбнулся и сказал: «А что вы мне дадите, если я не буду сигналить весь остаток дня?»

При этом рассмеялась почти вся толпа; это был добрый, искренний смех, от которого плачущему и горюющему человеку становится легче.

– И что Присс ему ответила? – спросил какой-то мужчина.

Молодая женщина обернулась к нему. На ее дрожащих губах играла слабая улыбка, а глаза блестели от слез.

– Она сказала, что и она сама, и еще несколько миллионов человек в Манхэттене ответят ему вечной благодарностью. – Толпа снова взорвалась смехом. – А потом он сказал, водитель то есть: «А это будет о’кей, если я нажму на сигнал, когда мне нужно будет кого-то подпихнуть, когда на светофоре зажегся зеленый?» А Присцилла рассмеялась и сказала: «Да неужто вы думаете, что пятнадцать машин, что остановились позади вас, сами не попробуют вас подпихнуть и рвануть вперед?»

Раздался смех и аплодисменты, но, как отметил Сэм, не со скамьи, на которой сидела семья. Их плечи не тряслись от смеха, они, как и раньше, не вытирали с лиц слезы. Что бы ни давило их изнутри, наружу это не пробивалось.

А когда с места поднялся еще один из пришедших на похороны и начал излагать свою историю, Сэм увидел, как миссис Уиндзор сделала резкий знак священнику, стараясь привлечь его внимание. Потом кивнула в сторону органиста, давая ясно понять, что ей нужно. И почти тут же вступила музыка, сразу достигнув баховских высот, и заглушила все хвалебные речи в адрес покойной. В разных концах помещения быстро возникли прислужники и начали выпроваживать из церкви большую и теперь уже шумную толпу.

Потрясенный, Сэм только сейчас понял, что, по всей видимости, только что слышал живое свидетельство того, что было записано в последнем, предсмертном списке Присциллы Уиндзор: «Говори только правду». «Интересно, – подумал он, – если она именно так вела себя с незнакомыми людьми, что тогда было в ее списке для людей, которых она хорошо знала?»

– Ну вот, это уже на что-то похоже, – одобрительно высказалась миссис Дарнелл, когда они поднялись со скамьи. – Пусть даже Мэгги это страшно не понравилось. Вы заметили, как быстренько она заставила священника действовать?.. Ну, по крайней мере, мы получили небольшое развлечение, да и бедная девочка была бы довольна, я точно знаю. Вы идете на прием, на поминки?

– Нет. Меня не приглашали. Я не знаком ни с кем из ее семьи.

– Ох, да ладно вам!.. К черту эти глупости. Просто согните калачиком руку в этом вашем элегантном пиджаке и позвольте мне уцепиться за ваш локоть, и я проведу вас туда, словно вы там свой человек. Как я полагаю, Присцилла была вашей пациенткой, хотя и понимаю, что вы в этом никогда не сознаетесь. Вы, врачи, знаете нас лучше, чем наши мужья, и это делает вас, по меньшей мере, близким ей человеком, таким же близким, как семья. Даже более близким, в случае с ее семьей; только никогда никому не говорите, что я это вам сказала!

Сэм улыбнулся ей:

– Не скажу.

Не доходя нескольких рядов скамеек до выхода, он сумел освободиться от миссис Дарнелл, когда она посмотрела в другую сторону, и затеряться в толпе. Он хотел последовать за последним мужчиной, который поднялся с места и тоже хотел выступить, – за тем самым, речь которого заглушила музыка Баха.

Платье в цветочек, пышная прическа, круглое лицо.

Он заметил и узнал ее, когда она стояла между двумя другими, более молодыми женщинами, и тут же интуитивно догадался, кем они могут быть, – воспитательницами в том самом дошкольном учреждении, где работала Присцилла, в детском садике, таком немодном, что у него даже не было листа ожидания, списка желающих когда-нибудь устроить туда своих детишек. Они и сами выглядели немодно в этой с шиком разодетой толпе. Старшая из них выглядела как добрая тетушка, в объятия которой с радостью бросится любой ребенок.

Она не улыбнулась, когда Сэм сказал:

– Извините меня…

– Да?

– Вы встали со скамьи в церкви и начали что-то рассказывать о Присцилле…

– Да.

– Мне очень жаль, что вам не дали продолжить. Вы не могли бы рассказать мне, что хотели там произнести?

– А вы кто?

– Извините. Меня зовут Сэм Уотерфорд. Я был ее врачом.

– Ох! – У нее был усталый и опустошенный вид; сейчас, вблизи, она отнюдь не выглядела такой, которой можно было бы броситься в объятия. – Я всего лишь собиралась сказать, что дети и родители в нашем садике ее просто обожали. Я думала, это поможет нам раскрутить наш бизнес. У вас есть внуки?