Ли Чайлд – Без права на ошибку (страница 77)

Ричер кивнул:

– Но я все равно хотел бы узнать об истории с увольнением поподробнее. Думаю, можно спросить у Армстронга напрямую.

– Нет никакой нужды, – сказала Нигли. – Я сама могу все узнать, если тебе это так нужно. Позвоню кому надо – и готово. У нас в конторе полно связей. Люди, которые потеряли работу и рассчитывают к нам устроиться, хотят произвести хорошее впечатление заблаговременно.

– Ну ладно, займись этим, – зевнул Ричер. – Завтра, прямо с утра.

– Займусь сегодня же. В армии по-прежнему работают круглосуточно, без перерывов и выходных. С тех пор как мы уволились, ничего не переменилось.

– Тебе бы лучше как следует выспаться. А это дело могло бы и подождать.

– Я давно по ночам не сплю.

– Ну а я уже засыпаю. – Ричер снова зевнул.

– Ужасный был день, – сказала Нигли.

– Хуже не бывает, – кивнул Ричер. – Если захочешь, звони, только не затем, чтобы рассказать, что нарыла. Об этом завтра расскажешь.

Ночной дежурный отвез их в мотель, и Ричер сразу же отправился в свой номер. Там царили тишина, спокойствие и пустота. Все было приведено в порядок. Постель застелена. Коробка Джо куда-то пропала. Ричер немного посидел в кресле, размышляя о том, отменил ли Стайвесант бронь номера Фролих. Ночная тишина вокруг словно бы сгустилась, и Ричера охватило странное ощущение: чего-то не хватает. Что-то отсутствует. Что-то, что должно быть рядом. Что-то или кто-то? Конечно, кто-то – Фролих. Он тосковал по ней. Она должна быть здесь, а ее нет. Когда в последний раз он находился в этой комнате, Фролих была рядом. Рано утром. «Сегодня все решится: пан или пропал», – сказала она. «Пропасть мы не можем», – ответил он.

Да, чего-то не хватает. Может, самого Джо? Может, многого другого? Многое в его жизни не случилось. Осталось несделанным и несказанным. Что именно? Возможно, он сейчас думает лишь о военной карьере отца Армстронга. А может, дело не только в ней? Может, недостает чего-то еще? Он закрыл глаза и приложил все усилия, чтобы сосредоточиться на этой мысли, но перед внутренним взором предстало только красное облачко крови Фролих, выгибающееся дугой в солнечном свете. Тогда Ричер открыл глаза, разделся и в третий раз за этот день принял душ. Потом поймал себя на том, что смотрит под ноги, словно ждет, что вода с тела потечет красная. Но белоснежный поддон оставался чистым.

Кровать казалась холодной и твердой, а свежие накрахмаленные простыни – жесткими. Он скользнул под одеяло – один – и целый час смотрел в потолок, напряженно размышляя. Потом резко отбросил все мысли и усилием воли заставил себя уснуть. Ему приснилось, что брат летним днем рука об руку прогуливается с Фролих у Приливного бассейна. С неба струился мягкий золотистый свет, а из шеи Фролих выплескивалась кровь – переливающаяся на солнце красная лента, зависшая в теплом воздухе в пяти футах над землей. Рядом прогуливалось множество других людей, но ленту они не задевали, а когда Фролих с Джо сделали полный круг, кровавая полоса опоясала озеро. Потом Фролих вдруг превратилась в Суэйна, а Джо – в того самого бисмаркского полицейского. Расстегнутое пальто полицейского развевалось у него за спиной, а Суэйн говорил каждому, кто попадался им навстречу: «Я думаю, что мы ошиблись в подсчетах». Потом Суэйн превратился в Армстронга. Армстронг улыбнулся своей ослепительной улыбкой политика и сказал: «Мне очень жаль», а полицейский развернулся к вице-президенту, вытащил из-под пальто оружие с длинным стволом, медленно передернул затвор и выстрелил Армстронгу в голову. Выстрела не было слышно, потому что оружие оказалось с глушителем. Не было слышно и других звуков, даже когда Армстронг свалился в воду, и тело его медленно поплыло прочь.

Звонок администратора разбудил его в шесть утра, а через минуту в дверь постучали. Ричер скатился с кровати, обернул полотенце вокруг талии и посмотрел в дверной глазок. За дверью стояла Нигли с чашкой кофе для него. Напарница была уже полностью одета и готова к выходу. Он впустил ее, сел на кровать и отхлебнул из чашки, а она шагала по комнате – до окна и обратно. Нигли выглядела возбужденной. Похоже, она всю ночь не спала, подкрепляясь кофе.

– Итак, что насчет отца Армстронга? – произнесла она, словно спрашивая Ричера. – В армию его призвали уже в конце Корейской войны. В боях не участвовал. Зато прошел подготовку на офицерское звание, получил младшего лейтенанта и был назначен на службу в пехотную роту. Роту расквартировали в Алабаме на какой-то базе – теперь ее уже сто лет как не существует. Солдатам и офицером приказали оставаться в боевой готовности, хотя война, как все знали, давно закончилась. Тебе ведь хорошо известно, как это бывает.

Ричер сонно кивнул. Глотнул еще кофе.

– Какой-нибудь идиот-капитан устраивает бесконечные соревнования, – отозвался он. – Начисляют очки за одно, за другое снимают, а в конце месяца роте Б в казарме вручают переходящее знамя за то, что она надрала задницу роте А.

– Армстронг-старший, как правило, побеждал, – сказала Нигли. – Подразделение, которым он командовал, оказалось на редкость дружным и крепким. Но вот с нравом у отца вице-президента были проблемы. Частенько вел себя совершенно неадекватно. Если кто-то из подчиненных ошибался и рота теряла очки, мог впасть в ярость. Такое случалось не раз. И это были далеко не обычные офицерские фокусы. В документах указано: вспышки неконтролируемого гнева. Армстронг-старший заходил слишком далеко, он не владел собой.

– И?..

– Дважды дело спускали на тормозах. Все-таки это были лишь эпизоды на фоне нормального поведения. Но в третий раз Армстронг-старший допустил серьезное рукоприкладство, и его выгнали. Однако начальство действительную причину увольнения замаскировало. Объяснили все психологической усталостью, списали на общий стресс, полученный во время боевых действий, хотя в боях отец Армстронга никогда не участвовал.

– Наверняка помогли друзья, – поморщился Ричер. – Как и тебе, раз удалось глубоко залезть в архивы.

– Я всю ночь сидела на телефоне. Стайвесанта удар хватит, когда он увидит счет за переговоры.

– Сколько всего потерпевших?

– Я тоже сразу задалась таким вопросом, но про них можно забыть. Всего трое, по одному на каждый случай. Один был убит во Вьетнаме, другой десять лет назад умер в Палм-Спрингс, а третьему уже перевалило за семьдесят лет, и он живет во Флориде.

– Дохлый номер, выходит, – сказал Ричер.

– Зато теперь понятно, почему во время избирательной кампании про армию словно забыли.

Ричер кивнул. Глотнул кофе.

– Есть вероятность, что Брук Армстронг унаследовал характер отца? Фролих говорила, что видела, как он умеет злиться.

– Это второй вопрос, который пришел мне в голову, – сказала Нигли. – Вполне возможно. Когда он настаивал на том, чтобы присутствовать на панихиде по Фролих, будто бы проглянули те самые черты… Но мне кажется, серьезные происшествия выплыли бы наружу гораздо раньше. Он ведь почти всю жизнь был кандидатом на тот или иной пост. А наша история началась с предвыборной кампании нынче летом – на этом мы все сошлись.

– С предвыборной кампании, – повторил Ричер, чуть заметно кивнув.

Он замер с чашкой кофе в руке. Уставился в стену и просидел так целую минуту, а потом и две.

– Ну, в чем дело? – спросила Нигли.

Он не ответил. Встал и подошел к окну. Отдернул шторы и посмотрел на раскинувшийся под серым рассветным небом округ Колумбия.

– Что Армстронг сделал во время предвыборной кампании? – произнес он.

– Много чего.

– Сколько в палате представителей членов от Нью-Мексико?

– Не знаю, – ответила Нигли.

– Мне кажется, трое. Ты можешь всех назвать?

– Нет.

– Ты бы узнала кого-нибудь из них на улице?

– Нет.

– А от Оклахомы?

– Не знаю. Может, пятеро?

– Я думаю, шестеро. Можешь назвать их?

– Один из них порядочная сволочь – это я точно знаю. Но имени вспомнить не могу.

– А что насчет сенаторов от Теннесси?

– Куда ты клонишь?

– Мы страдаем болезнью Белтвея. – Ричер все так же глядел в окно. – Она нас всех настигла. Мы не смотрим на дело Армстронга как нормальные люди. Политики почти никому в стране не известны. Ты сама это сейчас подтвердила. Говорила, что политикой интересуешься, но всю сотню сенаторов перечислить по именам не смогла бы. А большинство политикой интересуется в тысячу раз меньше, чем ты. Рядовые американцы младшего сенатора из другого штата ни за что не узнают, даже если он подбежит и укусит его за задницу. Или она, как сказала бы Фролих. Фролих, кстати, сама говорила, что об Армстронге раньше никто не слышал.

– И что из этого?

– А то, что во время предвыборной кампании Армстронг совершил одну базовую, фундаментальную, основополагающую для нас вещь. Он выставил себя на всеобщее обозрение на национальном уровне. Впервые в жизни простые люди за пределами его родного штата и круга друзей увидели лицо Армстронга. Услышали его имя. Впервые в жизни. И возможно, как раз этот простой факт все объясняет.

– В каком смысле?

– Предположим, кто-то из прошлого его вспомнил. Совершенно неожиданно увидел знакомое лицо в газете или по телевизору. И испытал потрясение.

– Например, кто?

– Представь, что ты какой-то парень, которого давным-давно другой парень избил, выйдя из себя. Что-нибудь в таком роде. Может, по пьянке в баре, может, из-за девушки. И наверное, обидчик тебя страшно унизил. Больше вы никогда не виделись, но этот случай не дает тебе покоя. Проходят годы, и вдруг ты видишь то самое лицо во всех газетах и на всех каналах. Он политик, он баллотируется в вице-президенты. Все это время ты о нем ничего не слышала: возможно, ты не смотришь Си-эн-эн или другие кабельные каналы. Но теперь обидчик повсюду, им тычут тебе в лицо. И что же ты делаешь? Если ты разбираешься в политике, то связываешься с избирательным штабом соперника и обливаешь своего врага грязью. Но ты в политике не разбираешься, к тому же видишь того парня впервые с драки в баре, которая случилась целую вечность назад. Так что же ты делаешь? Ты видишь обидчика, и тебе кажется, что все было вчера. Старая душевная рана снова открывается и кровоточит.