Лейтенант стряхнул с себя наваждение и вернулся к действительности. Вдруг замолчавший управляющий (как его там звали, что-то вроде Вокспопуло, кажется?) замер, черными, расширенными от ужаса, зрачками глядя на странного английского офицера…
В итоге, Грегсон получил в свое единоличное распоряжение чистую келью с койкой, не заплатив ни единого шиллинга.
«Фуссылат» («Разъяснены»)
Тебе будет сказано только то, что было сказано посланникам до тебя.
Хризофилакс – златолюбивый – Вокспопуло не обманул ожиданий. На следующий день же день к Грегсону без всяких напоминаний сам явился монах-переводчик. При первом взгляде в лицо монаха Грегсон вздрогнул: ему показалось, что перед ним стояла ожившая копия памятного германского лейтенанта, только без монокля и постаревшая лет на двадцать. Монах смотрел на английского офицера с неприязнью.
– Как мне вас называть, святой отец? – спросил лейтенант.
– Я не святой. Един Бог свят, – вздохнул монах. – Вы можете называть меня отец Варлаам.
Вопреки опасениям, он прекрасно говорил по-английски.
– Откуда вы?
– Из монастыря Архистратига Божия Архангела Михаила. Отец-настоятель дал мне послушание: послужить переводчиком новым властям.
– Я чувствую, вам это послушание не по нутру? – прищурился Грегсон.
– Дело монаха – молитва, – пожал плечами монах. – Но отец-настоятель должен угождать земным властям: ведь от них зависит существование монастыря. Во время войны даже подвоз продовольствия является проблемой, которую нам не решить без содействия властей. Приходится отрабатывать оказанием вам разных услуг, отрываясь от молитвы.
– А кем вы были раньше, до того, как стали монахом?
– Раньше я служил на Александровском подворье русского палестинского общества.
– Кем?
Монах неопределенно развел руками.
– В вас чувствуется военная выправка…
– Да, в прежнее время я служил офицером, – нехотя признался тот.
– А где вы выучили английский язык?
Монах криво усмехнулся:
– В свое время я получил неплохое образование.
Грегсон решил, что перед ним, возможно, один из тех, кто его интересует, но решил пока не давить на монаха. Не надо торопить события! Вместо этого он достал из чемодана приобретенное у арабских разбойников русское письмо и протянул его отцу Варлааму:
– Можете перевести это для меня?
Перед тем как ответить, монах молча внимательно прочитал письмо – каждый лист – от начала до конца, и только потом кивнул:
– Да, могу.
Письмо оказалось весьма любопытным…
«Любезнейший Василий Андреевич!
С первых же строк моего письма позвольте мне, хоть и запоздало, выразить Вам свое глубочайшее сожаление по поводу Вашего отъезда из Святой Земли. Это сожаление касается не столько Вас, сколько, главным образом, меня самого, поскольку теперь я буду лишен возможности непосредственного общения с Вами. Как русский офицер сожалею также и о прекращении той неоценимой помощи, которую вы, находясь на своем месте, оказывали моей службе в интересах России.
Если бы я узнал о Вашем отъезде раньше, то непременно постарался бы повлиять на решение Вашего начальства. Но ведь, по моим сведениям, Вас должны были перевести с повышением в начальники Южно-Сирийской инспекции на место Спасского, что полностью решило бы все досадные материальные проблемы, стоящие перед Вами и Вашей семьей. Поэтому я и был так спокоен в отношении Вас. Теперь же, уже задним числом, мне по секрету сообщили, что едва ли не главной причиной отказа в назначении Вас на эту должность послужили Ваши литературные опыты. Это меня особенно огорчило.
Каюсь, когда вы отправили мне свою рукопись для ознакомления, я даже не сразу ее открыл. Извиняет меня лишь моя высочайшая занятость по службе и возникшие срочные обстоятельства, настоятельно требовавшие моего внимания. По возвращении же из своей экспедиции я немедленно приступил к чтению Вашей рукописи и получил от нее неслыханное удовольствие.
К сожалению, у меня к ознакомлению оказались рукописи только пяти из семи Ваших книг: «Ходжа Насреддин и Посох Моисея», «Ходжа Насреддин и Философский камень», «Ходжа Насреддин и Ноев Ковчег», «Ходжа Насреддин и Дворец Немврода», «Ходжа Насреддин на Афганской войне». Я льщу себя надеждой, что обозначенные в перечне рукописи «Ходжа Насреддин и Похищение из сераля» и «Ходжа Насреддин и Принц Очарованный» столь же интересны и занимательны, как и те пять, которые я прочитал, и что они не пропали бесследно, а благополучно увезены Вами с собой в Россию.
Что я могу сказать по поводу прочитанного? Да, так сейчас не пишут современные писатели! Да, так не написали бы ни Толстой, ни Достоевский, ни Тургенев. Да и что же с того! Это книга по назначению своему более развлекательная и предназначенная для удовольствия читателя. Однако, я не вижу в ней ничего предосудительного и поэтому крайне сожалею, что наше духовное начальство признало Вашу книгу не соответствующей духу Православия и вредной к распространению.
Я прекрасно понимаю, что Ваше положение внутри Русского Палестинского общества обязывает Вас быть строгим образцом православного верующего и даже, отчасти, вероучителя. Вашей служебной обязанностью является духовное окормление как христиан, так и местных язычников. Да, любое слово, сказанное, а тем более написанное Вами, может быть, при желании, ложно истолковано. Возможно, это обстоятельство и вынудило наше начальство, как духовное, так и гражданское, к излишнему ригоризму в отношении ваших произведений. Ведь вы пишите в своих повестях о магометанах без осуждения и даже с большой долей симпатии, и нигде не показываете необходимости их обращения в Истинную Веру. Я нисколько не осуждаю Вас за это, ведь я сам, долгое время пребывая в мусульманских странах по долгу службы, и даже при необходимости противодействуя усилиям их властей, узнал и, в значительной мере, полюбил народ этих стран.
Позволю себе высказать еще одно соображение. Не только и не столько симпатии к магометанам сыграли свою роль. В Ваших повестях можно усмотреть сомнение и даже известный сарказм в отношении священных реликвий вообще и библейской археологии, в частности. Да, принятые у нас методы «открытия» и, скажем прямо, создания на ровном месте новых священных реликвий не могут не огорчать истинно верующих. Я согласен с Вами, и это наша общая боль, хотя мы и не можем говорить об этом вслух все, что мы думаем. Однако, даже скрытые намеки на проблемы мировой библейской археологии совершенно недопустимы для официальных лиц Русского Императорского Палестинского общества. Поэтому истинный мотив Вашего перевода в Россию нигде и никем не будет обозначен в письменных документах.
Мне будет очень жаль, если Вашим произведениям не суждено увидеть свет только лишь по причине Вашего служебного положения. Только это обстоятельство извиняет меня от того дерзостного предложения, которое я собираюсь Вам сделать:
А что если вам опубликовать Ваши рукописи под другим авторством? Некий посторонний, не связанный с духовной или гражданской просветительской службой, мог бы обозначить себя в качестве автора, принимая на себя, как сказал поэт, и хвалу, и клевету. Да, вы лишитесь при этом заслуженной известности в обществе, но, как говорили наши иноверные: Dieu reconnaîtra les siens!
Судьба Ваших рукописей для меня стала чрезвычайно важна после одной моей случайной находки. Но изложу все по порядку.
В предисловии к Вашим повестям указано, что они представляют собой литературную обработку рассказов некоего почтенного старца Али Тарика, проживающего в Бейруте. По Вашим собственным словам, Вы, записывая повествование, восхищались безудержной фантазией странного веселого старика.
Не сочтите мой вопрос праздным. Это действительно было так? И, если да, то не говорил ли этот старик с Вами по-русски? В бумагах нашей миссии мне попались полувековой давности мемуары одного нашего чиновника, служащего по Министерству иностранных дел, некоего Васильева. В этих мемуарах среди прочего я заметил поразительные совпадения и параллели с повествованиями Али Тарика, что не позволяет мне рассматривать рассказы Вашего старика только лишь как «фантазию». Да и поразительное знание реальной истории многих стран Востока не может быть доступно «простому» человеку. Поэтому я хочу отправить Вам копию моих выписок из мемуаров Васильева.
Подготовка данной выписки и изготовление копий несколько задержит возвращение Вам Ваших рукописей, о чем Вы меня просите, но я льщу себя надеждой, что Вы не будете на меня за это в обиде и найдете сей документ весьма интересным для себя.
Кроме упомянутых мемуаров мне также случайно попалась любопытная арабская рукопись, где так же речь идет о Ходже Насреддине. В знак признательности за Ваш литературный труд пришлю Вам копию. Мне показалось, что этот материал Вы могли уже использовать при написании своих повестей. Если же нет, то перед нами еще одно удивительное совпадение, каких не бывает.
Передавайте от меня мой глубокий поклон и наилучшие пожелания очаровательной Анне Алексеевне и привет храбрейшему из храбрейших спартанскому царю Леониду!
С совершеннейшим к Вам почтением, _______________ (подпись – морской узел)
P.S. Я лишь недавно узнал, что в России Вы получили место в Самарском уезде Самарской губернии. Если это так, то Ваш путь в очередной раз пересекся с путями Вашего Ходжи Насреддина. Вы поймете это, прочитав мемуары Васильева.»
