Лейла Аттар – Пятьдесят три письма моему любимому (страница 44)
– Держи ее, – услышала я голос Троя. И всплеск.
Хафиз поймал меня.
– Заин, – указала я на воду. – Он упал.
Другой всплеск – он присоединился к Трою. Мэтт и Райан сдернули майки и тоже нырнули.
У меня подогнулись колени. Я упала на горячее занозистое дерево. Я с трудом понимала, что рядом со мной плачет Наташа.
Одна за другой головы выныривали из воды.
Пожалуйста. Пожалуйста. Всякий раз, как появлялась новая голова, во мне вспыхивала надежда, но Заина не было. Они выныривали с пустыми руками, хватали ртом воздух и ныряли снова.
Каждая секунда казалась бомбой, тикающей во мне, готовой взорваться и разметать мои ошметки по всему берегу.
Это я виновата. Я виновата, я. Я целовалась с Троем на кухне, когда должна была смотреть за Заином. Я отвлеклась на свою дурацкую ревность, когда мой сын упал в воду. Я оставляла его с Мааман, чтобы провести день с любовником. И вот мое наказание. Мое цунами. Но только оно захлестнуло не меня, а Заина.
Дыхание вырывалось из меня резкими всхлипами. Как странно оно звучало здесь, в покое этого места, где ветер шелестел в сосновых кронах, словно длилось обычное тихое утро. Как вода может быть такой прозрачной? Почему небо еще голубое?
Из воды с громким всплеском вынырнул кто-то еще. Две головы. Господи. Да. Да. Я различила Троя, плывущего в нашу сторону, и он тащил Заина на берег.
Хафиз помог ему выбраться из воды, и они положили тело Заина на палубу. Его губы казались синими, глаза закрыты. Трой прижал к его запястью два пальца.
– Вызывайте скорую, – крикнул он. – Быстро!
– Мой мальчик, – подползла я к безжизненному телу Заина.
Трой надавил ладонью на грудь Заина.
– Хафиз, держи крепко голову.
– Раз, два, три, четыре… – Быстрые, сильные нажатия на грудь. Протяженность бесконечных секунд. Затем он накрыл рот Заина своим и зажал ему нос, приподнял подбородок и вдохнул в него воздух. Раз, другой. Прижал ухо к его губам.
Снова раз, два, три, четыре… Каждый счет отзывался в моей душе ударом кинжала. Хак, хак, хак, хак. Крест на шее у Троя раскачивался. Жизнь, смерть, жизнь, смерть.
– Давай! – Он снова вдохнул в Заина воздух. – Ну, давай же!
Во время следующей серии нажатий изо рта и носа у Заина пошла розовая пена. Она не была прозрачной и чистой, как в кино. Она была склизкой и густой, как мокрота. С каждым нажатием он извергал из легких воду. Пытаясь сделать вдох, он заглатывал ее снова. Кашель. Брызги. Ужасный хрип, булькающие звуки. Он открыл глаза, залитые кровью и слезами.
Трой перевернул его на бок. Еще вода. Еще задыхающийся кашель.
– Принеси из лодки одеяла, – крикнул Трой. – И где эта чертова скорая?
Он приподнял Заина сзади, обхватив вокруг талии и сжал. Снова вода. Хафиз накрыл Заина одеялом, и Трой снова опустил его.
Прибыли парамедики, интубировали Заина и откачали из него еще воды. Я представила себе его крошечные легкие, раздутые, как два пакета с водой, и начала судорожно всхлипывать.
Трой положил мне руку на плечо.
– С ним все будет хорошо. – Он казался изможденным, высохшим, измученным.
– Спасибо тебе, – сказал Хафиз.
Я отошла от Троя, потянулась к мужу. Мы сели в скорую вслед за медиками. Трой остался на улице, глядя, как наша семья заходит в машину.
Двери закрылись, и мы уехали. Я знала, что Трой смотрит нам вслед, но не обернулась. Яркий лак на моих ногах потрескался и облупился.
29. Четыре года спустя
Заин родился во время грозы.
Это была весна 1986-го, и дождь лил уже три дня. Когда у меня пошли воды, Хафиз был в отъезде. В больницу меня отвез Боб, а Элизабет присматривала за Наташей.
– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонила? – спросила она.
– Попробуйте дозвониться Хафизу.
Я рожала шестнадцать часов. Почему-то с Заином было гораздо труднее, чем с Наташей, а может, так просто казалось оттого, что я была одна. Когда сын появился на свет, в больнице отключилось электричество. И я впервые увидела его личико в свете молний. Может быть, поэтому он всегда боялся грозы. Маленьким он всегда обнимал меня и прятал лицо у меня на животе.
– Прогони ее, мама, – шептал он.
Теперь он находит другие способы быть ко мне поближе. Сегодня он крутился вокруг и просил, чтобы я сделала горячий шоколад, по-настоящему, как он любит.
В том, чтобы наблюдать за закипающим молоком, есть что-то успокаивающее. И просто приятно ломать шоколад на кусочки и смотреть, как он плавится, расходясь по спирали, когда я помешиваю в кастрюльке.
Мы с Заином и Хафизом сидели в кухне за столом, из чашек поднимался горячий пар, от которого запотевали стекла.
– Можно, мы сегодня останемся у бабушки? – спросил Заин, пощипывая струны гитары.
– Да, – ответил Хафиз.
– Нет, – одновременно с ним сказала я.
– Ну так да или нет? – спросил Заин.
– Папы не будет дома на следующих выходных, – ответила я. – Тогда и пойдете к бабушке, если захотите.
– Но…
– Заин, – поднял глаза от газеты Хафиз. – Что мама сказала?
– Но она никогда меня никуда не отпускает.
– Она волнуется. – Наташа вошла в кухню и села на стул. – Ну из-за того, что тогда случилось.
– Но это было четыре года назад. И я с тех пор научился плавать.
Я поглядела на детей. Наташа в свои шестнадцать была уже почти ростом с меня, но гораздо более решительная, чем я в ее возрасте. И мне это нравилось. Мне хотелось, чтобы она могла постоять за себя. И Заин – в четырнадцать его лицо начало меняться. У него были мои кудри и большие, круглые глаза Хафиза. Он так быстро взрослел, совсем скоро он уйдет от нас.
– В следующий раз, – сказала я. – Пойдете к бабушке на следующие выходные.
– Ты видела? – Хафиз расправил газету на столе. – Тут статья про Троя.
При упоминании его имени мое сердце все так же начинало биться. Я смотрела в чашку, ожидая, пока успокоюсь.
– Покажи! – схватил Заин газету.
– «Хитгейт Груп» расширяется и открывает международные отделения в Мексике и Гонконге. Компания, процветающая под руководством своего лидера, основателя и директора Троя Хитгейта, готова выйти на международный рынок, – прочла Наташа. – О, и тут есть его фотография.
Я собрала пустые чашки и начала их мыть.
– А почему мы больше с ним не видимся? – спросил Заин.
– Он очень занят, – ответил Хафиз. – Кажется, мы с мамой видели его года два назад. Так, Шейда?
– Так.
Два года, пять месяцев, две недели и два дня. На балу в честь дня Святого Валентина, который устроила Джейн.
Мне удавалось избегать его весь вечер, кроме того момента во время танца, когда я поглядела Хафизу через плечо и мы встретились взглядами. Я не видела, с кем он танцевал. И не знала, и не хотела знать. Играла песня Лайонела Ричи «О нет», и на несколько секунд мы словно оказались одни в этом зале.
Он был так красив во фраке, как Ричард Гир в «Красотке», когда они слушали оперу. Я вспомнила, как танцевала с ним, моя рука в его руке, и вдыхала этот заряженный, возбуждающий воздух, который всегда окружал его. Мне хотелось, чтобы эта песня скорее закончилась. Кто вообще играет такое в Валентинов день? Три минуты сплошного лирического ада, когда я притворялась, что могу дышать, что мои ноги не налиты свинцом, а сердце не пытается выскочить из груди.
После, когда Хафиз решил подойти к столу Троя, я сказала, что мне нужно в туалет. Он странно поглядел на меня. Он не мог понять, как я могу быть так безразлична к человеку, который спас нашего сына. «Безразлична», – так он и сказал.
– Мам, – Наташа выключила воду. – Ты моешь чашку уже пять минут.