Лейла Аттар – Дорога солнца и тумана (страница 49)

Это была обалденная прелюдия, прозвучавшая среди всего этого шума, людей, транспорта. Я заморгала, покраснела, и у меня немного закружилась голова.

– Мишкаки ва куку, самаки ндизи, мбузи мбаву чома, угали, махарагве… – Я не расслышала остальные слова официантки, когда она поставила на наш столик тарелки с грудой еды. Потом подержала над тазом чайник, чтобы мы сполоснули перед едой руки.

Это была пища богов, и пахла она тоже невероятно: рыба с хрустящей корочкой и листья банана, кусочки куриного филе под соусом пили-пили на деревянных шпажках, козьи ребрышки, такие нежные, что мясо целиком снималось с кости, оставляя обугленные кусочки соли и перца чили, блюдо, похожее на поленту, чтобы приглушить остроту блюд; тушеная фасоль, тамариндовый соус. И все это я потихоньку запивала имбирным пивом.

– Лета чипси, – сказал Джек официантке, когда я доедала остатки банана. Столовых приборов не было, и я просто слизывала соус с пальцев.

– Значит, «чипси» – это чипсы? – спросила я, когда она принесла тарелку с горячим картофелем фри.

– Да, ты просто добавляешь на конце «и». Многие английские слова ассимилируются в местном диалекте таким вот образом.

Я кивнула, глядя, как двое мальчишек школьного возраста ополаскивали грязные тарелки на обочине дороги и приносили их в киоск. Из соседней мечети разносились по шумным улицам вечерние молитвы.

– Ты готова идти? – спросил Джек и подозвал официантку. Я откинулась на спинку стула и поглядела на пустые тарелки. Мы ухитрились слопать все, что было на столе.

– Подожди. Я поняла, – сказала я и обратилась к официантке: – Лета биллИ.

Если чипсы были «чипси», то счет должен быть «билли». Я затаила дыхание, гадая, правильно ли я сказала.

– Да, мадам, – ответила она. И ушла.

– Я поняла, как говорить на суахили. – Я торжествующе улыбнулась Джеку. Но моя радость длилась недолго.

Официантка вернулась с мужчиной. Он вытер о фартук свои грубые, худые руки и выжидающе посмотрел на меня.

– Вы просили позвать Билли, – объяснила официантка после нескольких неловких мгновений, когда я глядела то на нее, то на мужчину.

– Извините. Я имела в виду счет.

Билли буркнул что-то на суахили и ушел. Он был явно недоволен, что его оторвали от гриля.

– Ты будешь еще упражняться в суахили, или мы все-таки пойдемИ? – усмехнулся Джек, оплачивая наш счет.

Я вышла, стараясь двигаться грациозно; мои каблуки завязли всего два раза. Я помахала Билли из машины. Он мне не ответил.

Мы с Джеком с невозмутимыми лицами ждали, когда кто-нибудь из проезжавших мимо позволит нам встроиться в поток машин. Потом расхохотались. Вокруг нас сигналили водители. Ночные рынки проносились мимо, мелькая керосиновыми лампами и ценниками. Но вот мы уехали от жаркой дымки Амоши, и над нами материализовался звездный полог.

– Куда мы едем? – спросила я, когда Джек свернул на выбеленную луной дорогу между серебристыми кукурузными полями.

– Верно… здесь. – Он остановил машину, въехал задним ходом на поляну и заглушил мотор. – Пойдем, – сказал он и схватил с заднего сиденья коробку с сахарным печеньем.

В теплом ночном воздухе витали ароматы жасмина. Еще слышалось негромкое гудение, словно где-то рядом был пчелиный рой.

– Что это за звук? – спросила я, сбросила с ног туфли и пошла за Джеком. Трава была мягкая, словно замша, и поглощала звук шагов. – Он мне напоминает… – Я замолкла, когда посмотрела туда, куда смотрел он.

Мы припарковались на берегу реки. Небольшой водопад каскадом падал со скал. Серебряные нити сливались и струились по камням в вихрях пены. Над водопадом молча висела луна, бросая медовое сияние на деревья.

– Как тут красиво, – сказала я. Журчание, шум, искрящиеся брызги – мы как будто купили билеты на иллюзорный концерт и оказались в первом ряду.

– Красивое место для красивой девушки. – Джек погладил меня по щеке. В его лице присутствовала бесспорная чувственность, но при лунном свете он уж точно сразил меня наповал.

Он открыл заднюю дверцу «лендровера», и мы сидели там, болтая ногами, и смотрели на шелковую струю воды, разбивавшуюся о сверкающие камни. Я положила голову Джеку на плечо, он кормил меня печеньем в виде тюльпанов, а я вдыхала теплый запах его кожи. Мне казалось, что время остановилось навсегда. Звезды плыли по небу, галактики кружились вокруг нас, а мы тихо сидели, не желая нарушать окружавшую нас магию. Это была магия, которая приходит после долгих поисков, когда ты натыкаешься на нечто совершенное, прекращаешь поиски и говоришь: «Да. Это. Я знаю. Я чувствую. Я слышал эхо его шагов в лабиринтах моей души».

Мы повернулись друг к другу и начали целоваться нежно и жадно, с благоговением и страстью – каждый поцелуй был словно засушенный цветок, спрятанный между страниц нашей истории. Влюбиться в то, чего никогда не будет, все равно что пронзить себя медовым кинжалом. Один, два, сорок раз. Острым и сладким, красивым и грустным, и ты даже не всегда понимаешь, какой он, потому что плачешь.

– Нет. – Джек поцеловал влажный уголок моего глаза. – Я хочу тебя запомнить не такой. И хочу, чтобы ты вспоминала нас не такими.

– Тогда как? Как ты будешь вспоминать меня, когда я уеду?

– Вот такой. – Он спустил бретельки моего платья, сначала одну, потом другую. – Твои плечи сверкают в лунном свете. У тебя на губах сахарные кристаллики. – Он провел губами по моим губам, слизнул языком остатки печенья, которым кормил меня. – Как твои волосы ложились мне на ладони атласными лентами. Какой я испытывал восторг, раздевая тебя. Вот так. – Он расстегнул молнию на моем платье, обнажив тело, и у меня побежали мурашки. – Я буду вспоминать, как обнимал тебя, как ты опускала ресницы, когда я кусал тебя вот сюда. – Он ласково укусил нежную кожу под моим ухом. Я буду вспоминать идеальный овал твоего лица, тепло твоей шеи, то, как ты держишь ручку, когда пишешь. Но больше всего… – Он взял меня за подбородок и обвел жадным взглядом мое запрокинутое лицо. – Я буду вспоминать красивую, странную девушку, которая любит старинные книги и пьет кофе с сахаром. Она пробралась на мою веранду в серый день и научила меня различать цвета. Она была коварной, моя девушка с радужным ореолом. Она ушла и унесла мое сердце. Но если бы у меня было еще одно, я бы тоже отдал его ей.

Эти слова были ближе всего к признанию в любви. Джек не сказал, что любит меня; эти слова привязали бы меня к нему, а он оставил меня свободной – чтобы я жила своей жизнью, своими мечтами и амбициями. Он хотел, чтобы я нашла свое место под солнцем, а не существовала в тени его жизни. Но в те минуты мне не нужна была свобода. Мне хотелось, чтобы он попросил меня остаться. Чтобы потребовал этого, приказал, не оставил мне выбора. Но он просто удерживал меня возле себя своими глазами, и я узнала, как можно оказаться связанной без веревок или цепей.

– Я хочу расстаться с тобой. – Мой голос дрогнул, но я говорила серьезно. – Я не хочу жить ради телефонных звонков и эсэмэсок. Я не хочу довольствоваться твоим голосом, когда на самом деле жажду, чтобы меня обнимали твои руки. Мне не нужны глаза, которые не могут встретиться с моими, и ноги, которые не могут коснуться моих ног. Иначе это просто убьет меня.

– Я знаю. Твой принцип – все или ничего. Ты великолепная и необыкновенная, ты такая красивая, что у меня сжимается сердце каждый раз, когда я смотрю на тебя. Я не хочу, чтобы ты довольствовалась малым. Но я и не хочу знать, что ты встречаешься с каким-то другим парнем в маленьком, старомодном кафе, что ты завтракаешь с кем-то, кто может обнять тебя и уснуть рядом с тобой. Думаю, что это убьет меня.

Учащенно, неровно дыша, он впился в мои губы. Он целовал меня крепко и страстно, словно хотел, чтобы я навсегда запомнила вкус его поцелуев.

– Джек. – Я произнесла его имя просто так, потому что захотелось. Его имя так уместно звучало на моих губах, и мне уже казалось, что так было всегда.

– Я хочу посмотреть на тебя голую при лунном свете. – Он сдернул с меня платье, и оно упало лужицей к моим ногам. Потом мы сбросили с себя и все остальное. Кончики пальцев, словно спички, обжигали кожу.

Мы любили друг друга на одеяле возле ручья – медленно и нежно, грубо и сильно, мы мчались на потоках наших эмоций, как на волнах, бьющихся о берег. Словно яркие вспышки – выражение, появившееся в глазах Джека, когда он входил в меня, его руки, ласкавшие мое тело, ночное небо над нами, качавшиеся вокруг нас деревья, первый стон, сорвавшийся с моих губ, мышцы и связки, напрягавшиеся в танце любви, серебряный блеск созвездий на нашей коже, шум водопада. Неровное дыхание Джека, наши тела, попавшие в ловушку – то ли чтобы испытать восторг финала, то ли чтобы продлевать и продлевать нашу близость. Я запрокинула голову, когда все звезды на небе сгустились в сияющий шар. Джек заглушил поцелуем мой крик, впился пальцами в мои плечи и бросился в пропасть наслаждения.

Нам не хотелось расставаться, и мы лежали в объятиях друг друга, когда утолили нашу страсть. Постепенно дыхание у нас успокоилось. Джек покрыл поцелуями мое лицо. Я провела пальцем по его позвоночнику. Его кожа казалась сладкой под моими пальцами, словно последние крупицы сахара на дне кофейной чашки. Я хотела смаковать эту сладость. Я хотела выпить все до последней капли и навсегда сохранить это в своем сердце.