Лейла Аттар – Дорога солнца и тумана (страница 46)

Прибыли новые очки для Схоластики, но она не хотела расставаться с очками Мо. Наконец Гома сдалась и записалась на прием к доктору Насмо – на этот раз, чтобы вставить новые линзы в оправу моей сестры.

– Она останется у меня, – объявила Гома, положив трубку.

– Кто? – Джек вытер руки и сел за стол.

Время ланча – работать под солнцем было слишком жарко. Это означало большой перерыв, и Джек знал, как им распорядиться. Он одарил меня дьявольской усмешкой, заставившей мой пульс учащенно биться.

– Схоластика. Я оставлю ее. – Гома налила себе воды в стакан и с вызовом посмотрела на Джека.

– Оставишь? Ее? – Джек положил вилку. – Она тебе не Аристутль, которого ты можешь держать в ящике. Ей нужна школа, нужны друзья, с которыми она будет играть, короче, соответствующая среда. Ведь Родел обещала Анне, что отвезет Схоластику в Ванзу.

– Вы действительно хотите отвезти ее в Ванзу? Вы сами видели, какие там условия. Ее отец тоже не хотел, чтобы она там жила. Он строил в Ванзе дом, чтобы она могла ходить в школу в приюте, но вечером возвращаться домой. Вот пока он не объявится, я оставлю ее у себя. Сейчас для нее нет места лучше. Она учит алфавит, бегает с лошадьми и телятами, все время на воздухе, у нее хорошая еда и спокойный сон. Я уже говорила с Анной. Она все еще ищет возможность прокормить себя и детей и, пока не устроится, не возражает, чтобы Схоластика пожила у нас.

– Слушай. – Джек наклонился через стол и взял Гому за руки. – Я все понял. Ты привязалась к ней. Господь свидетель, я тоже. Каждый раз, когда я вижу ее, я вспоминаю, каким был наш дом при Лили. Я не вижу причин, почему бы ей не остаться у нас до возвращения ее отца. Вот только мы не знаем, когда это будет. А если он так и не вернется? Что, если с ним что-то случилось? Не один К.К. торговал детьми-альбиносами. Что, если Габриель встал кому-то поперек дороги и его решили убрать? Может, его уже похоронили неизвестно где. А что тогда будет со Схоластикой? Ведь мы возьмем ее не на короткий срок. Нам надо все продумать и сделать так, как будет лучше для нее. Если даже нам придется отречься от собственных чувств.

Дверь открылась. И в кухню вошли Схоластика и Бахати. Они смеялись и старались не уронить то, что несли в руках: картошку, морковь и ярко-красные помидоры, только что сорванные на огороде.

– Давай обсудим это потом, – сказал Джек Гоме. Схоластика помыла руки и шлепнулась рядом с Джеком. Она развернула бумажное полотенце и отдала ему самый большой, спелый помидор.

– Ты приберегла его для меня? – спросил Джек. Было заметно, что они обожали друг друга.

– Что это? – спросил Бахати, взяв со стола конверт. На нем было его имя.

– Оно пришло сегодня утром, – ответила Гома. – Его привезла хорошенькая девушка-масаи.

– Любовное послание, Бахати? Ты скрывал от нас? – Джек стукнул Бахати по спине.

Тот даже не ответил. Он сел, его глаза бегали по бумаге. Дочитав письмо, он с бесстрастным выражением поднял голову.

– Все в порядке? – спросила я.

– Мой отец… – Он перевел взгляд с меня на Джека и Гому, все еще сжимая письмо.

«Ой, неужели?» Я приготовилась к худшему.

– Как у него дела?

– Отец зовет меня в бому. Он хочет, чтобы я приехал в деревню.

– Бахати, это фантастика! – Джек даже завыл от восторга. – Старик хочет загладить свою вину. Он зовет тебя домой.

Бахати сложил письмо и убрал в конверт. На Бахати была новая рубашка, подчеркивавшая его фигуру, но в нем было и еще что-то новое, изменившееся – новая уверенность в себе, новое чувство гордости.

– Я много лет ждал этого, ждал его одобрения. Мне хотелось только одного – почувствовать, что я дорог ему. И теперь я не знаю, что делать. Конечно, мне хочется поехать к нему, но я давно уже живу за пределами бомы. Я не хочу возвращаться и жить остаток жизни по отцовским стандартам, пытаясь ему угодить. На следующей неделе я вернусь в «Гран-Тюльпан». После той газетной публикации я даже получил новые предложения. Например, рекламировать зубную пасту. Мне придется сначала пройти собеседование, но я тренируюсь. – Он сверкнул белозубой улыбкой. Она была такой ослепительной, что я буквально услышала звон искр, отражавшихся от его зубов.

– Господи Иисусе. – Гома бросила сэндвич и заслонилась рукой от блеска. – Что за фигню ты сделал?

– Я отбелил зубы. Теперь они уже точно меня возьмут. Сами подумайте, кто сможет устоять против такой улыбки? – И он снова продемонстрировал нам свои белые зубы.

– Сделай одолжение, белозубый ты наш, – сказала Гома. – Передай мне вон тот, другой конверт. – Она кивком показала на письмо, лежавшее возле локтя Бахати. – Это для вас двоих, – сказала она и толкнула конверт к нам.

«Джеку и Родел» было написано на нем ее крупным, неровным почерком.

Я даже растерялась, увидев на бумаге наши имена, рядышком, словно так и надо. Я смотрела на буквы – угловатую «Д», похожую на тумбочку, и округлую «Р».

– Ну-ка, откройте, – сказала Гома.

Там была квитанция об оплате номера в «Гран-Тюльпане».

– Я подумала, что вам лучше переночевать сегодня в Амоше. – Гома встала и начала мыть тарелки. – Твой самолет завтра утром, Родел. Аэропорт там близко, так что тебе не придется рано вставать.

Это была последняя ночь для нас с Джеком. Гома дарила нам время и место для прощания.

– Спасибо, – поблагодарила я, но она с грустью глядела на Джека, словно у нее разрывалось сердце за внука, которому предстояло еще одно прощание.

Потом она перевела взгляд на меня и улыбнулась.

– Спасибо, что ты приехала в это место скорби. Помнишь, как ты попала сюда? О боже, я думала, что буду до конца моих дней жить с мистером Мраком.

– Знаешь, я никуда не делся, – шутливо ответил Джек. – Если ты хочешь, чтобы я привозил из города твои диетические препараты, не серди меня.

– Сеньор Грубиян, – пробормотала Гома.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что обойдусь и клюквенным соком.

Джек усмехнулся и встал.

– Я люблю тебя, Гома. – Он поцеловал ее в макушку и обнял. – Спасибо за твой подарок. Он очень пригодится.

У меня в горле вырос комок. Бабушка и внук стояли возле раковины – огромный Джек и хрупкая Гома.

– Пффф! – Бахати выплюнул воду, забрызгав весь стол.

– Что такое? – воскликнул Джек.

– Вода. – Бахати закашлялся и отодвинул стакан. – Слишком холодная!

Мы озадаченно поглядели на него и расхохотались. Его зубы после отбеливания стали более чувствительными к теплу и холоду. Схоластика хохотала громче всех, до слез, глядя, как Бахати охнул и прыснул водой.

– Ты думаешь, что это смешно? – Бахати бросился за ней. Девочка взвизгнула и побежала к двери. Гома пошла за ними. Я тоже.

– Отпусти ее, – сказала я, забрав Схоластику из рук Бахати, когда он догнал ее.

Мы лавировали среди мокрого белья, сушившегося на веревке. Я бегала среди простыней и полотенец, следуя за вспышками босых ног – молочно-белых пальчиков Схоластики и худых щиколоток Бахати. Мы прыгали, убегали, находили, хватали. Схоластика была маленькой и верткой. Мы с Бахати путались в белье. Ветер разносил по лужайке наш смех.

– Я сдаюсь, – заявил Бахати, снимая с головы панталоны Гомы. – Но только потому, что у меня болит коленка. – Тяжело дыша, он сел на землю и стал обмахиваться панталонами.

– Ну-ка, отдай! – Гома выхватила у него свое нижнее белье и сердито сверкнула глазами.

– Молодец! – сказала я Схоластике и, присев возле нее на корточки, шутливо нажала ей на носик. Она крепко обняла меня за плечи.

– Кешо. – Она показала на небо.

– Да, – ответила я, и слова застряли у меня в глотке. – Завтра. Я улечу. Далеко. – Я выпрямилась, держа ее за руку. – Я буду скучать по тебе.

К нам подошли Гома и Бахати. Мы вчетвером стояли, обнявшись, в тени горы, а вокруг нас шевелили ветками кофейные кусты, усыпанные ягодами. Потом Гома шагнула вперед.

– Ладно. Хватит с меня обнимашек. У меня уже болят кости. Пойдем. – Она взяла меня за локоть. – Тебе пора собираться в дорогу. Я оставила в твоей комнате одну небольшую вещицу. Не открывай ее до самолета.

– Спасибо, – поблагодарила я. – За все. – Мое сердце было готово разорваться от печали, поэтому я повернулась и пошла к дому. Сквозь трепещущее на веревке белье я увидела Джека. Он стоял под старой акацией возле четырех могил. Наши глаза встретились, и вокруг нас все замерло. В эти мгновения мы оживили в памяти все – первую встречу на веранде, то, как он плутовал во время книжной шарады, как я бежала в тумане от собственной тени, «хватайся в следующий раз за о-блин-ручку», как его зубы покусывали меня за шею, «дай мне твой язык», как он держал меня за руку в поезде, «стоит мне задержаться на пару секунд, а ты уже чаи распиваешь», как я расчесывала его волосы, как мы держались за руки на наших качелях. На наших качелях. Наших.

Но наше время истекло. Осталась только одна ночь.

Он смотрел на меня, когда я шла к нему. Я обняла его, мне хотелось впитать в себя его лучи, чтобы они сохранились в моем костном мозге. Мы стояли, тихонько покачиваясь. Солнце грело нам спины.

Потом я подошла к маленькой могилке.

«Прощай, Лили. Каждый раз, когда сквозь дождик будет светить солнце, я буду искать тебя на небе. Я буду искать тебя во всех радугах и вспоминать человека, в глазах которого уместилось огромное голубое небо».

Глава 23

Я остановилась у входа в «Гран-Тюльпан» и обвела взглядом белую стену.