Лев Жаков – S.W.A.L.K.E.R. Конец света отменяется! (страница 59)

– Делать нечего? Шел бы ты…

За этой фразой обычно следует «и убрал свою комнату», или «подстриг траву перед крыльцом», или «в гараже прибрал», но сегодня привычный сценарий дает сбой.

– Шел бы ты и уроки толком выучил! Остолоп! Горе-выпускник!

Удар с неожиданной стороны. Я застываю на полушаге, как соляной столб, и верчу головой по сторонам. Так и есть. На тумбочке лежит табель общей успеваемости на фирменном школьном бланке. А я-то надеялся, что у меня есть в запасе хотя бы пара недель на то, чтобы исправить положение. Вялотекущий конец света, о котором толкуют ленты новостей и истерические любители сенсаций в блогах, временно отодвигается на второй план под давлением локального Апокалипсиса. Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю, не пора ли ретироваться в свою комнату. Но не решаюсь.

Остается только мямлить и прятать глаза.

– Берти, ну что ты, тупее всех этих Гонсалесов, Фернандесов, Диасов и прочих амигосов? Ты же в начальной школе был в первой тройке! В начале списка! А теперь что? В университет как поступать собираешься?

Я молча рою ковер носком ботинка и виновато соплю. Нет, а что еще я могу сделать? Начать оправдываться? Мол, в начальной школе я сидел на первой парте, а мексов в классе было всего двое, вечно сзади, и рот раскрыть боялись? А потом привычный мир опрокинулся – так быстро, что мы только и знали, что сами рот открывать, как рыба на воздухе. И цеплялись хотя бы за мелочи, вроде привычки ходить в школу. Теперь нас от силы десять белых во всей параллели – да что об учениках говорить, если преподаватели тоже из них? И все у них общее – и шутки, и праздники, и заглянуть в чужую работу – не проступок, а взаимовыручка. А мы… нас будто выкинули на обочину: доучивайтесь, так и быть, но поблажек не ждите. И почти каждый день драки до кровавых соплей. Попробовала бы сама в таком графике позаботиться об успеваемости.

Но я держу рот на замке. Мама все равно не поверит. То есть поверит, но сделает вид, что не услышала. Мол, чего не знаю, того не существует. Она и так старается реже выходить из дома, чтобы не сталкиваться с мексами лишний раз. Только на машине, только к старым друзьям, посидеть за столом тесной компанией и поболтать ни о чем, сделав вид, что на дворе прежние добрые времена. Десять – двенадцать лет назад все было по-другому. Мама делает вид, будто ничего не происходит. Мы все делаем вид.

– Марш в свою комнату!

– Без обеда?..

– Если уроки не сделаешь, то и без ужина!

– Ну что я, маленький, что ли…

Маленький не маленький, а приходится идти в комнату.

Врубаю комп и минуты две пытаюсь найти материалы для реферата по истории политической системы в США. Потом полчаса кликаю ссылки в Вики, выясняя для саморазвития, с каким президентом связано больше всего скандалов. По очкам и по форме задницы лидирует Моника Левински. Хоть она и не президент.

В животе бурчит.

Я смотрю на часы. Отец явится не раньше десяти – он сегодня в вечернюю смену, значит, ужин будет поздний. Не кайф.

Идея с патриотическим перекусом нравится мне все сильнее. Пожалуй, когда Джек радостным шепотом поведал о том, что, по его сведениям, не везде еще буррито и тортильяс победили нормальные человеческие гамбургеры и хот-доги, я не был еще настолько готов к свершениям. Теперь же голод наполняет меня решимостью.

Я набираю Джека:

– Слушай, как насчет закусить собачатиной сегодня? Прямо сейчас, а?

– Ну-у-у-у…

– Джеки, пошли. Погода отличная, – тут я не кривлю душой, весенний денек и вправду хорош. Теплынь, почти лето. – Разомнемся, погуляем. Пожрем, наконец! Вспомним детство. Когда еще все было нормально, и мир не сошел с ума, и еда вкуснее…

– Вот именно, детство. Меня предки племянницу оставили сторожить. Мелкую.

– Так ты что, дядя? – я ржу в трубку и от голодного ничегонеделанья откусываю от листа коланхоэ, которое тоскливо кособочится на подоконнике. Я его не поливаю и не люблю, оно отвечает мне тем же. На вкус – мерзость редкостная.

– Тетя! – Джек пенится и злится. Его вообще разозлить – раз плюнуть. – Какие-то четвероюродные родственники из Гренландии пожаловали. Навезли с собой эскимосское дитя. Там оставить было не с кем, тут «на улицы с собой брать нельзя, опасно, мало ли что». В итоге сидит со мной.

– А сколько ей?

– Шесть.

– Месяцев?

– Дурак, в шесть месяцев они еще сидеть не умеют. Лет.

– Так, – прислушавшись к очередной руладе в желудке, я использую всю силу убеждения. – Взрослый человек фактически. Берем с собой. А родакам наплетешь, что сводил ребенка подышать воздухом. В парк. Тебе же и спасибо скажут.

Джек еще пару минут ломается для виду, но сдается.

Бросив прощальный взгляд на Монику, я выбираюсь из комнаты через окно, прыгаю на крышу гаража и оттуда – сразу на улицу.

Мы встречаемся в переулке, где воняет мочой. В принципе, сейчас везде так воняет. Мексы гадят, где видят. Впрочем, у них пока хватает такта не делать это на виду у всех, хотя не исключаю, что до этого вскоре дойдет. Говорят, в Европе уже дошло. Деградация полным ходом.

Джек приходит весь такой серьезный, что прям дядя дядей. Я не могу удержаться от смеха, за что сразу зарабатываю подзатыльник. Какое-то время мы шутя тыкаем друг другу под ребра, пока наконец нас не останавливает его племянница.

– Мы здесь будем гулять? – спрашивает она. Голос неожиданно взрослый, как будто ей не шесть лет, а шестьдесят.

– Можно и здесь, – отвечаю я. – Такая красота кругом, – ржу, но натыкаюсь на строгий взгляд.

Присматриваюсь к ней повнимательней. Насупленная девочка с куклой, торчащей из кармана куртки. В чем-то даже симпатичная, наверно, вырастет в красавицу, а может, и нет – тут не угадаешь. Только по девочке сразу видно, что она не отсюда. Лицо иное, губы, глаза и кожа. Смуглая, но не как у мексов, негров или мулатов. Какой-то деревянный оттенок коричневого. Сложно иначе описать.

– Как звать-то племянницу? – спрашиваю у Джека.

– Инира, – отвечает девочка сама за себя.

– Ого, сама говорит!

– Я еще много чего могу сама, – девочка хмурится и повторяет недавний вопрос: – Мы здесь гулять будем?

На языке вертится очередная дурацкая шутка. Что-то мне вообще весело. Не иначе как этот побег так подействовал. Или весна. Но я замечаю строгий и одновременно умоляющий взгляд Джека.

– Нет, не здесь. Пойдем. Меня зовут Роберт, кстати.

– Пойдем, Роберт.

Она кивает, хватает одной рукой мою ладонь, а второй вцепляется в Джека. И мы идем – такая натуральная семейная пара при параде. Только, чур, баба – это Джек. Он смазливей.

От этой мысли опять ржу, но, несмотря на уговоры, о причине веселья не рассказываю. Чем вызываю еще больше подозрений. Джек становится все мрачней, как и переулки, по которым мы пробираемся. Чувствует, поди, что я над ним ухохатываюсь.

Наконец приходим.

Очередь больше, чем задница Моники. Раз в несколько. Все тихо шепчутся, переглядываются, но ведут себя спокойно. Только с ноги на ногу переминаются. От нетерпения, должно быть.

Давно я не видел столько белых сразу. Даже одного индейца примечаю – а их-то вообще сейчас днем с огнем не сыщешь. Бухой в хлам. Подпирает стену дома и разглядывает окружающих через щели полуприкрытых глаз. Не знаю, почему, но я дико с него прусь. Чувак всем своим видом показывает, что ему срать на нас, на мексиканцев, на все вокруг.

Тем временем очередь двигается еле-еле. Даже двое хот-доггеров не успевают обслужить всех желающих. Я замечаю цену – двадцать баксов.

– Вот хрень! – восклицаю я, за что тут же получаю удар кулаком по ребрам от Джека. – Ты сдурел?

– Здесь дети! – шикает он.

Джек опять такой строгий-строгий. Вновь меня пробирает смех, но я сдерживаюсь, достаю из кармана полтинник, отдаю ему и знаком показываю, что мне два. Отхожу подальше и только потом начинаю ржать. Черт! Я веду себя, как гребаный нарик. Неужели мармеладный жгут настолько долго провалялся? Что я еще совал в рот? Коланхоэ? От него глюки бывают? Вот класс! У меня дома натурная наркоферма в горшке, а я и не подозревал. Надо будет загуглить про эту вещь.

Пока я ржу, одновременно планируя свое будущее в качестве наркобарона, ко мне подходит пьяный индеец. Он по-прежнему мне симпатичен и весь на позитиве.

– Чё, дядя, – спрашиваю я его. – Хорошо вдарил?

– А то! – он смеется. Как-то гаденько, как будто чихает. Кажется, я уже слышал где-то этот звук. – Меня зовут Койот.

Индеец пытается завыть, но срывается на кашель. Вдобавок теперь на нас осуждающе смотрит вся очередь. А в ней, надо сказать, есть и очень здоровые парни.

Одновременно с тем я понимаю, где слышал этот смех, – в передаче про койотов.

Я приглядываюсь к чуваку – натурно похож, надо сказать. Морда у него вытянутая, лицо какое-то странное. Одет в шерстяную хламину. Ну, в принципе, индейцы, вроде, так и одеваются где-то там у себя, в резервациях. Особенно когда представление какое-нибудь устраивают для туристов.

– А меня Роберт.

– А?

– Роб! – я решаю, что ему хватит и сокращенного.

– Роберт-боберт. Роб-боб, – говорит он, и мы ржем вместе, стараясь не делать это громко.

– Койот-шмойот, – вставляю я, когда мы успокоились, и все начинается по-новой.

– Жрать охота, – говорит внезапно Койот. – Не буррито, не тортилью. Какую-нибудь экзотическую штуку.

– Вжарь хот-дог! – советую я. – Отличная вещь! Сам я пока не пробовал здешние, но за двадцать баксов они не могут быть дерьмом.