Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 90)

На всякий случай попробовали было связаться с новым ЦК, но перепуганный Протогеров от встречи уклонился, а Скромный, выслушав ходоков, сказал «нет», добавив, что разговор первый и последний, а следующих переговорщиков просто убьет. Таким образом, «македонская» линия в готовящемся восстании сошла на нет, но это вовсе не значило, что вопрос снят с повестки дня. Работа продолжалась.

Правда, ЦК РКП(б), взвесив ситуацию, просил слегка сбавить обороты, но тов. Зиновьев требовал, настаивал, убеждал, что восстания лишними не бывают, и в конечном итоге Москва сказала: ладно. Восстание — это в самом деле всегда хорошо. Если болгарские товарищи уверены в своих силах — пусть. А СССР «ввиду общего положения вещей» может только выделить деньги, — но, правда, много. И ЦК БКП отреагировал: а ничего больше и не надо. Когда есть деньги, нет невозможного.

Александр Цанков

А теперь давайте всё же разберемся, что такое «цанковщина» и насколько она — по крайней мере, на тот момент — была фашизмом. Итак, Александр Цанков, сорока четырех лет от роду. Профессор-экономист с опытом практической работы в Дирекции общественного регулирования. Общепризнанно честный человек, один из очень немногих по итогам послевоенного аудита не угодивших под суд.

Очень решительный и, если надо, жестокий, не боявшийся брать на себя ответственность за что угодно, если считал это нужным. Симпатизируя идеям Муссолини, тем не менее фанатично почитал Конституцию и парламентский строй, хотя и считал, что интересы народа должна отражать массовая «всенародная» партия, подавляющая авторитетом все остальные «рудименты ушедшей эпохи». То есть в политическом смысле вполне нормальный «правый».

Зато в экономическом — значительно «правее» (или, наоборот, «левее» — сразу и не разберешься). Сам он, объясняя свои взгляды, говорил, что «свободный рынок разоряет мелкого и среднего собственника, поэтому буржуазность должна быть немного социалистической, а государственное регулирование подавляет частную инициативу, поэтому социализм должен быть немного буржуазным».

В связи с этим он считал вредными для «большинства народа», с одной стороны, коммунистов, а с другой стороны — «дармоедов-бюрократов» и олигархическую верхушку бизнеса, банкиров и табачных монополистов, а панацею видел в «сочетании коллективных усилий и помощи производителю со стороны государства, при обязательном уважении к частной собственности, кооперации и национальным традициям».

В этом ключе и работал, причем эффективно, поставив во главу угла идею «дискриминации капитала» — повышение трудовых доходов за счет прогрессивного увеличения налогов на доход от получаемой прибыли — и всего за три-четыре месяца добившись резкого роста экономических показателей, а значит, и уровня жизни. По личной инициативе премьера приняли и закон «О профессиональном обучении», по которому рабочая молодежь, не имевшая среднего образования, могла бесплатно учиться в рабочее время, с сохранением зарплаты в полном объеме.

Ничего удивительного, что общество, почувствовав реальное облегчение, быстро простило новому премьеру и «нетрадиционный» приход к власти, и «досадные эксцессы» в ходе Сентябрьских событий. Вот только «дуче» из него получиться не мог никак — в силу вздорного характера, отсутствия харизмы, а также и по причине (при весьма вспыльчивом характере и умении, решив что-то, идти до конца) изрядного слабоволия.

Он, собственно, и в своем-то наспех склеенном «Демократическом сговоре» не был признанным лидером: при том что против идеи «сильной и авторитетной государственной власти» не возражал никто, значительная часть фракции — бывший актив «старых» партий — во главе с опытным и очень уважаемым Андреем Ляпчевым не хотела никаких «монопартий», твердо стояла на приоритете «невидимой руки рынка» и категорически не одобряла диктата военных.

А вот Цанков, напротив, военных очень одобрял, считал гарантией проведения своего курса в жизнь и, судя по всему, старался стать своим в их кругу. Вот только оседлать вояк и заставить их скакать туда, куда ему угодно, как чуть позже сделал это его португальский alter ego Антониу ди Оливейра Салазар, тоже экономист и тоже профессор, у премьера Болгарии не получалось. В сущности, весь срок своего пребывания у власти профессор Цанков был в основном ширмой военного режима, за своего штафирку так и не признавшего, но полностью доверявшего ему в области экономики.

В целом при таком раскладе и «фашизм» получался какой-то не слишком убедительный. Не ушедшим в эмиграцию «земледельцам», всех своим «третьим путем» и «сословной демократией» доставшим, показав в июне кузькину мать, позволили спокойно существовать и даже участвовать в выборах. Давали шанс даже коммунистам, оставшимся вне событий Сентября, поставив единственное условие: не рваться к власти через насилие и работать на благо Болгарии, а не по инструкциям какого-то Коминтерна. Многих посаженных «примиренцев» выпустили, пару раз обращались через прессу к «левым»: дескать, видите же, не поддерживают вас массы, вот и не раскачивайте лодку.

Однако этих «давайте жить дружно» никто из адресатов не хотел слышать. С самого начала 1924-го страну лихорадило, и вовсе не из-за проблем с базисом. У базиса как раз понемногу росли доходы, понижались налоги, возвращалось чувство уверенности, и никаких великих потрясений базис не желал. А вот надстройка желала бури. Проигравшие в Сентябре мечтали о реванше, подгоняя реальность под свое видение.

Мелкие группы повстанцев постреливали повсюду, на тропе войны стояла неуловимая Килифаревская чета, в столице вовсю резвилась анархистская группа «Герои ночи», объявившая себя «авангардом сопротивления фашистскому правительству Цанкова», и далеко не только она. Кто-то погибал, кто-то появлялся. Перестрелки, экспроприации, убийства полицейских агентов, покушения на «антинародных» политиков стали нормой жизни, никого уже особо не удивляя, — и всё это были только вершки, а корешки уходили куда глубже, к нелегальным коммунистам и, следовательно, за кордон.

Естественно, власти пытались принимать какие-то меры. В январе приняли закон «О защите государства», запретив «все общественные, экономические и политические организации, прибегающие для достижения своих целей к преступным действиям, вооруженным и террористическим актам и насилию», после чего, уже в апреле, когда стало ясно, что одного закона мало, в судебном порядке запретили БКП и породненные с нею структуры.

Но от этого стало только хуже. Теперь, когда все «слишком здравомыслящие» отошли в сторону, «непримиримые» провели нелегальную конференцию на горе Витоша, и новый состав ЦК в основном состоял из персонажей, для которых знаменитая фраза Коларова — «Пройдя через огонь, мы стали смелыми до безрассудства. Бомба, яд, расстрел — вот наша новая психология, это ли левизна? Это — требование революции» — была далеко не фразой, но руководством к действию.

Глядя на ситуацию с почти вековой высоты, трудно избавиться от ощущения, что наблюдаешь за процессом прогрессирующей шизофрении. По всем показателям никакой революционной ситуации не было и в помине, правительство откровенно протягивало руку, предлагая спокойно участвовать в политической борьбе, «примиренцы» обеих расцветок, оставшиеся в Болгарии, расценивали это предложение как «разумное и здравое», да и внешние факторы не располагали к спринту: смерть Владимира Ильича, дав старт борьбе за влияние в элитах РКП(б), оттеснила на второй план все прочие интриги, и Москва почти открытым текстом рекомендовала подождать.

А потом потребовала этого и вовсе открыто, да еще и на уровне выше некуда — за подписями Дзержинского, Фрунзе и Троцкого: «До укрепления партии на железных дорогах, на почте и телеграфе, в армии и в деревне партия не может ставить себе вооруженного восстания в качестве неотложной практической задачи текущей осенью, желательно посвятить этот год подготовке, оттянув выступление примерно до весны». Не смея спорить с таким ареопагом, болгарские товарищи смиренно соглашались: дескать, да, понимаем, чем чреваты последствия нового поражения, и поэтому «авантюры не сделаем и без достаточной и всесторонней подготовки призыва массам к восстанию не отправим».

Но в узком кругу в выражениях не стеснялись, продолжая в том же духе, благо в этом их вполне поддерживало ведомство тов. Зиновьева — как по идейным соображениям (шеф, с головой ушедший в партийные интриги, о своем любимом детище не забыл), так и по вполне земным причинам. Фонды-то под «неизбежную революцию на Балканах» были выделены, структуры — целая сеть НВО (нелегальных вооруженных организаций) — созданы, снабжение их оружием и обучение людей налажены, а фонды нужно осваивать, да и структуры имеют тенденцию разбухать.

Так что агенты Коминтерна (а их в Болгарию проникли десятки) и ОГПУ (эти парни тоже выбили фонды) раскручивали ситуацию по максимуму, взвинчивая и без того раскаленных добела нелегалов и бомбя Москву рапортами типа: «Революционный кризис очевиден, большая часть населения только насилием удерживается от открытого вооруженного выступления против правительства». И у Москвы не было ни оснований не верить, ни времени проверять. Там читали донесения и выделяли дополнительные средства.