Поэтому, стремясь слепить будущее большинство в будущем Народном собрании, работали с политикумом. Кого-то убалтывали, кого-то пугали, и 10 августа 1923 года возникла-таки «единая партия» — «Демократический сговор», куда вошли все «приличные», кроме меньшевиков, но и они одобрили. Разве что БКП не позвали. Правда, надолго слепить «единство» не получилось, и в конце концов, когда отстоялось, возникла всего лишь еще одна «обычная правая» партия, но зато легально при власти и с опорой на военных, разговорчиков в строю активно не одобрявших.
Единственными оставшимися вне строя оказались коммунисты. То есть они, как уже сказано, обозвали переворот фашистским, но на том как-то и затихло. Благо, их никто не обижал. «Красные» муниципалитеты, при условии лояльности, не распускали. Даже в Плевене, где актив БКП вписался за «земледельцев», кроме вписавшихся, пострадавших не было. В результате ни одна коммунистическая газета в Европе не оценила болгарские события как поражение БКП, а это очень смягчало страсти.
Сила-то, безусловно, имелась: 25 тысяч партийцев, еще 30 тысяч в «красных» профсоюзах, мощная Боевая организация, — но руководство не особо желало обострений. Да и не умело обострять. Оно было докой в работе с профсоюзами, могло подготовить обстоятельную стачку, прекрасно поставило агитацию, толково боролось за правильность теории, за что, кстати, тов. Ленин болгарских камрадов обожал. А вот к баррикадам не тяготело, опираясь на абсолютно несокрушимый авторитет «Дедушки» — Димитра Благоева, завещавшего варить кашу на медленном огне (да и, чего уж там, зная, какими методами подавили попытку в Венгрии, побаиваясь).
Поэтому сошлись на том, что «речь идет о борьбе за власть между городской и сельской буржуазией, в ходе которой правительство БЗНС, противопоставив себя массам, не получило их поддержки, и классовых интересов пролетариата она не затрагивает». А стало быть — полный нейтралитет. Плюс законные требования к новым властям: «вернуть парламентский режим, провести выборы в Народное собрание» и т.д. Примерно те же выводы сделал Васил Коларов, нелегально прибывший в Варну из Москвы, чтобы «организовать массы для участия в гражданской войне, вплоть до сотрудничества со Стамболийским».
Никаких предпосылок для восстания, как писал он в ИККИ[116] 25 июня, нет, в стране всё спокойно, правительство принято большинством и полностью держит вожжи, «уже не испытывая нужды в исключительных мерах военного характера; политические свободы не ограничены, все партии, включая и коммунистическую, имеют возможность созывать политические собрания, коалиционное право рабочих и служащих не затронуто, только для печати существует некоторая цензура, мотивированная требованиями международного положения страны». Да и вообще, «временное правительство не объявляет войны коммунистам, и все арестованные во время переворота коммунисты и рабочие выпускаются из тюрем; будет предано суду, вероятно, только незначительное число коммунистов». Вывод: нейтралитет — правильно. И вопросы: а может ли БКП победить? А не будет ли интервенции? А что лучше: выступить и проиграть или ждать?
Но в Коминтерне считали иначе. Там аккурат в это время «детская болезнь левизны» дошла до критического уровня — в том, что «общие предпосылки для социалистического переворота в Германии созрели» и «политическая линия должна строиться в расчете на крупные мировые потрясения», сомневаться было попросту опасно. Так что линию болгарских товарищей на мирную борьбу за «восстановление конституционных свобод» и «правосудие, а не классовую месть» мгновенно расценили как «отход от пролетарского дела под фактически неклассовыми лозунгами».
Все соображения о том, что людям на месте лучше видно, все сомнения и вопросы Коларова отметались с ходу. «Балканы являются перспективным очагом мировой революции, — витийствовал Карл Радек 23 июня на расширенном заседании ИККИ. — Каждая массовая партия обязана рисковать и бороться даже под страхом поражения. Даже если она будет разбита [...] она покажет трудящимся массам, что является центром борьбы, вокруг которого они могут объединиться».
С ним полностью соглашался и всемогущий Григорий Зиновьев, пророчествуя, что «негативные уроки болгарского опыта приведут к повторению болгарских ошибок», и вообще, «Рурские события означают скорый приход всеевропейской революции! Необходимо изменить психологию наших партий, пробудить в них волю к власти... [...] Следует понять, что историческое назначение нашего класса в том, чтобы завоевать политическую власть и взять судьбу мира в свои руки».
Короче говоря, московские товарищи пришли к выводу, что товарищи на местах, вступив на скользкую дорожку ревизионизма, дезориентируют готовые восстать массы, и с такой идеей вышли на Совнарком, где тов. Троцкий, в Рурские события тоже веривший, пошел другу Григорию навстречу, а прочие товарищи возражать не стали. И в июле — в связи с гибелью одного из сотрудников советского торгпредства в Плевене, где бедолага вмешался в уличные бои (при том, что София за этот трагический инцидент уже официально извинилась), — СССР разорвал дипломатические отношения с Болгарией.
Теперь стесняться было нечего. Выпустили особое — напрямую, через голову ЦК БКП — «Воззвание к рабочим и крестьянам Болгарии» с призывом не ждать указаний от «слабых и нерешительных руководителей, но самостоятельно подниматься на борьбу против правительства, совершившего белогвардейский переворот». И в Вену, Бухарест, Софию легально и нелегально поехали агенты Коминтерна, что в те годы было покруче всякого ГПУ, — опытные, теоретически подкованные, абсолютно бесстрашные, многие с длиннющим стажем дореволюционных конспираций. Тягаться с ними болгарским коммунистам было не по плечу и не по чину.
«Здесь, — отчитывался самый видный из них, Николай Милютин, — с коммунистической партией дела у нас, по-видимому, очень плохи. ЦК партии и лично Кабакчиев упорствуют на своей оппортунистической позиции. [...] Сплошное примиренчество, курс на создание парламентской оппозиции белогвардейскому правительству, фактически отказ от захвата власти. Вопрос о захвате власти игнорируется под разными предлогами».
Но вместе с тем говорилось, что «время еще не упущено. Революционное движение в стране есть. Сознательные, готовые к битве товарищи есть, особенно среди военного крыла. Правительство крайне непрочно... [...] При таких условиях переворот и образование рабоче-крестьянского правительства возможны».
В итоге кураторы все-таки передавили. Колеблющихся интеллигентов просто оттеснили в кювет, с какого-то момента встречи и переговоры шли уже не с членами ЦК, а с лидерами практически автономной Боевой организации — бывшими военными, прошедшими Великую войну и войну в Венгрии, а те полностью соглашались с Москвой, что бить надо прямо сейчас.
Правда, вовсе без мнения признанных политических лидеров было никак, но этот вопрос тов. Зиновьев решил достаточно быстро: вскоре свою точку зрения резко изменил, отказавшись от «примиренчества», авторитетный и очень опытный Васил Коларов — в понимании рядовых партийцев фигура никак не меньше, а то и крупнее «оппортуниста» Христо Кабакчиева.
Объяснять причину такого поворота шеф болгарской секции Коминтерна не стал, разве что позже, уже под конец года, обмолвился, что-де «есть документы, которые будут опубликованы только после мировой революции, до тех пор их нельзя обнародовать». А поскольку один в поле не воин, в напарники ему дали еще одного надежного товарища — молодого, но многим известного Георгия Димитрова, тоже только что «примиренца», но тоже после личной беседы с Григорием Евсеевичем решившего, что ничего важнее восстания для БКП нет и быть не может. Этот и на документы не ссылался, просто переобулся на ходу; в практически агиографической литературе, посвященной его персоне, смена курса объясняется «острым умом, принявшим единственно правильное решение», но лично мне сдается, что не шибко грамотный и, по оценке Коларова, «склонный к простым решениям и управляемый» профсоюзный лидер просто учуял реальную возможность впрыгнуть в лифт, уносящий на самые верха.
Впрочем, надо сказать, был у лидеров Коминтерна и козырь, позволяющий ломать упорство осторожных. Агенты ГПУ в Праге, внимательно следившие за деятельностью Райко Даскалова, очень успешно организовывавшего Резистанс, сообщили, что у него появились и деньги, и оружие, и связь с «земледельческим» подпольем в Болгарии. Факт подтвердило и советское полпредство в Вене: дескать, эмиссары БЗНС предлагают «тесное сотрудничество с коммунистами и коалиционное правительство после свержения монархии».
А кроме того, вышли на связь с Москвой и македонцы — в обоих вариантах (и «федералисты» — давно уже «левые», и «автономисты»), предлагая дружить и намекая, что очень скоро «третья сестрица» полыхнет. Зная болгарские порядки и характер македонцев, мало кто сомневался, что так оно и будет, и получалось, что промедление смерти подобно, потому что если БЗНС и четники начнут сами, а БКП останется в стороне или примкнет позже, то и тортик поделят без нее, в крайнем случае кинув малюсенький ломтик.
