Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 71)

Перехватить их на подступах, порознь, мятежники то ли не смогли, то ли не додумались, и в результате к утру силы сторон в какой-то мере уравнялись: у республиканцев — то ли восемь, то ли все 12 тысяч штыков при двенадцати пулеметах, у роялистов — живой силы втрое, если не вчетверо меньше (но с кавалерией 200 юнкеров), столько же пулеметов, сколько у противника, и притом еще восемь легких артиллерийских орудий, которых не было у людей Даскалова (свои пушки они в основном побросали при бегстве, а те, которые были, просто поленились тащить, считая, что София падет и так).

Александр Стамболийский

А вот не пала. 29 сентября, ровно в 9.00, «главнокомандующий» послал правительству ультиматум, предлагая сдать власть не позже трех часов пополудни, и когда указанный срок пришел, а ответа не последовало, приказал атаковать. Однако бой — тяжелый, но для республиканцев в целом успешный — затянулся до темноты, в колоннах было много раненых, а восстание в Софии, на которое очень надеялись, никак не спешило начаться, — и уже в глубокой тьме Райко Даскалов, раненный осколком, приказал отложить окончание штурма до рассвета.

«Главнокомандующий» был в корне неправ. Ранним-ранним утром, когда республиканцы еще только просыпались, гарнизон сделал вылазку, и организовать оборону не получилось. Осаждающие откатились на несколько километров, с большими потерями, около двух-трех тысяч, и, решив, что с них стрельбы хватит, просто разбежались кто куда. Потом, правда, удалось переформироваться и пойти на второй штурм, но на сей раз ничего не вышло: защитники города отбились и перешли в контрнаступление, не позволяя республиканцам прийти в себя.

Два дня спустя, 2 октября, пал Радомир, и восстание рассеялось подобно туману, оставив по себе примерно 450 убитых с обеих сторон и, как водится, какое-то количество расстрелянных (но не слишком большое — «применять обширные репрессалии» строго запрещалось приказом правительства). Раненый Даскалов бежал в Салоники, где французы приняли его так радушно, что в официальное обвинение в государственной измене поверили все, а «президент» забился в нору поглубже и сидел там тише мышки, никак не отсвечивая.

Однако победа роялистов мало что решала. Всё решалось в Салониках, а там, как ни странно, разгром республиканцев правительству зачли в плюс: ситуация в России совершенно не радовала Согласие, тем паче что, в отличие от России, здесь началось без всякого их участия. Поэтому, при том что бедняге Ляпчеву (стремившемуся, отдадим должное, сохранять достоинство) пришлось тяжко, условия перемирия оказались неожиданно щадящими. Всем было ясно, что София капитулирует, однако термин «капитуляция» в тексте отсутствовал, и вообще документ регулировал чисто военные вопросы.

А так всё предельно мягко: вплоть до «окончательного мирного договора» — никакой формальной оккупации, никаких репараций. Не предусматривалось даже вывода болгарских войск с тех территорий сопредельных государств, где они находились, и ввода на территорию Болгарии «вооруженных сил соседних стран», что довело сербов, греков и румын до белого каления. А что касается формы правления, вполне четко заявили, что «никакой республики, но лично Фердинанд крайне нежелателен».

По сути, Андрей Ляпчев добился максимум возможного при максимум неблагоприятных условиях — пусть и «до окончательного подписания». А что до «никакого Фердинанда», так в Софии и без того не было никого, кто собирался бороться за сохранение на престоле лузера. Напротив, все — в первую очередь переобувавшиеся на ходу «германофилы» — дружно признали, что страну погубил «актер с сомнительными дарованиями, авантюрист и эксцентрик без соответствующего воспитания и с безграничным эгоизмом», а стало быть, лучшего козла отпущения не найти.

Так что когда 3 октября Александр Малинов, посетив тоскливо ждущего решения своей участи царя, положил ему на стол акт об отречении, сказав нечто типа «ставь подпись — и брысь!», Фердинанд не промедлил ни секунды. Тем же вечером, коротко попрощавшись с сыном, он отбыл в Германию, куда на следующий день бежал и бывший премьер. Как свидетельствует Петр Пешев, бессменный alter ego[97] Радославова, «никто искренне не сожалел о том, что он освободил трон. [...] Даже наиболее преданные, верные, самые обласканные им если не злорадствовали и не злословили, то с равнодушием отнеслись к свалившемуся на него несчастью».

Впрочем, формально долгое царствование первого Кобурга завершилось лишь на следующий день, 4 октября 1918 года, когда в газетах появилось официальное сообщение об отъезде монарха и венчании на царство его сына Бориса — по общему мнению, «молодого, отважного, честного, чрезвычайно интеллигентного, но по характеру не особенно решительного и не вполне уверенного, что действительно хочет быть царем».

Казалось бы, самое страшное позади. Разумеется, предстояли еще переговоры и «окончательный мир», но условия Салоникского договора внушали надежду на не самый худший исход, и верить хотелось в хорошее. В конце концов, Фердинанд с его капризами, авторитарными замашками, интриганством стал прошлым, а глядя на молодого царя, в хорошее верилось.

Борис Саксен-Кобург-Готский

И не без оснований. Ведь это был уже не заезжий гастролер, так и оставшийся чужим стране, которой правил 30 лет, а полная ему противоположность: «бабушкин внучек» — скорее француз, нежели немец, считавший себя болгарином, богобоязненный, православный. Отца, державшего его в ежовых рукавицах, уважал бесконечно, но юность свою вспоминал с содроганием, называя «тюрьмой». Любознательный, как папа, полиглот, как папа (албанский выучил на спор за три месяца), любящий физический труд (диплом машиниста!) и нравившийся всем родственникам в Европе, включая крёстного — уже расстрелянного к тому времени Николая II.

Нравился Борис и простым людям, с которыми не чурался общаться на улице, и «армейским» (в военной школе, где он учился на общих основаниях, сокурсники считали его «отличным, верным другом»). Народ знал, что наследник участвовал во всех папиных войнах и не бегал с передовой, хотя еще после Первой Балканской стал убежденным пацифистом. Его считали очень порядочным. Когда после Второй Балканской друзья-военные намекнули, что фиаско Фердинанда лишило того права на власть и дорога к трону открыта, Борис отказался резко и безусловно: «Я не держусь за власть, если монарх уйдет, я уйду вместе с ним».

Иное дело, что молодой царь был без опыта, да еще и совсем один (брат и сестры, которых наследник очень любил, уехали с Фердинандом), и потому с самого начала искал людей порядочных и компетентных. Это, кстати, было не так уж и сложно: поскольку Фердинанд не возвышал политиков, на которых не было компромата, а компромат, так уж вышло, был в основном на либералов-«германофилов», сыну достаточно было всего лишь возвышать тех, кого не возвышал отец, типа того же Александра Малинова. А уж им предстояло решать, как обустроить Болгарию.

А задачка была та еще. Мир изменился. Старые «филии» и «фобии» сгинули за неимением что «филить» и что «фобить». Старый либерализм с ориентацией на Рейхи стал бранным словом, Россия надолго сошла с доски, а Париж и Лондон смотрели на Софию как на тушу для разделки. Но прежде всего следовало как-то привести в порядок страну, и Малинов, собрав вокруг себя порядочных, ничем не запятнанных людей из бывших «русофилов» (своих демократов и дружественных народников), взялся за работу, стараясь «успокоить возмущенную общественную совесть».

И это получилось вполне успешно: первый же указ — о долгожданной демобилизации — вызвал шквал положительных эмоций, и дальше уже было ясно, куда идти. А чтобы идти было легче, в правительство — впервые в истории — пригласили «левых», то есть «земледельцев», «широких социалистов» (для удобства будем именовать их меньшевиками) и радикалов (что-то вроде «левых эсеров»). Раньше особого влияния у них не было, но теперь, когда всё стало плохо, они, это самое «плохо», в котором не были замешаны, ожесточенно критикуя, набирали очки, — и значит, пренебрегать ими не стоило.

Смысл такой широкой коалиции разъяснять не требовалось: власть предлагала сотрудничество всему населению, чтобы все могли так или иначе участвовать в наведении порядка, и это всем понравилось — кроме, конечно, «тесняков» (для удобства впредь будем именовать их коммунистами), никаких коалиций и компромиссов с «эксплуататорами» не признававших. Но их влияние пока что было исчезающе малым, и новая коалиция (хотя Александру Малинову вскоре пришлось уйти в отставку, сдав пост народнику Теодору Теодорову) понемногу продолжала налаживать жизнь и «успокаивать возмущенную общественную совесть», в том числе посредством амнистии всем «политическим» и обещаний наказать всех, кто наживался на войне. Намерения были хороши, обещания правильны, люди, их дававшие, искренни, — и всё бы ладно, да только денег не было, а словами сыт не будешь. И население ворчало.

А между тем — спасибо амнистии! — на волю вышло множество активистов, имевших свои — и далеко не взвешенные — взгляды на цели и средства, типа того же Стамболийского. Они, понимая, что сила их именно в недовольстве людей, требовали немедленных выборов в Народное собрание, справедливо нажимая на то, что сидят там в большинстве жулики и воры, а кто не жулик и не вор, у того всё равно сроки мандата давно истекли. Да и вообще, как разъясняли вчерашние сидельцы растерянному населению, особенно вчерашним фронтовикам, все эти «правые» уже дорулили до ручки — пусть теперь дадут порулить тем, кто знает, что нужно народу, потому что, как прямо писала газета «Радикал», «мы живем в такое время, когда ничто не мешает нам двинуться по пути общественного обновления».