И «правые» отступали. Крыть-то было нечем. Они и в самом деле, пусть и без восторга (а иногда, на пике успехов, и с восторгом), голосовали за военные кредиты, они так или иначе были причастны к последствиям, а сейчас не могли сделать так, чтобы всё сразу стало хорошо. Вот и теряли позиции, находя общий язык с критиками только насчет коммунистов, на всех углах вопивших о «классовой борьбе по примеру Советской России».
Такого поворота событий не хотел никто, и поскольку коммунисты бросали «алчный взгляд на село, откуда ждут легионы Красной армии, чего рабочий класс не может и не хочет им обеспечить», все «здравомыслящие» не спешили рвать друг другу глотки, сообща борясь за сельский электорат. Он, самый многочисленный и относительно сытый, в ближайшем будущем многое определял, и перед «кормильцами» заискивали, не жалея красивых слов.
А поскольку к красивым словам типа «Братья, будьте выше эгоистических расчетов!» крестьянин не прислушивался, в какой-то момент из уст «правых» и меньшевиков зазвучало «Делиться надо!», в ответ на что тот же хитрый крестьянин плевался и отворачивался. Делиться хлебушком, баранинкой и овощами, тем паче когда они были в цене, «бай Ганю» не желал. И на этом стремительно делал политический капитал Александр Стамболийский, за годы размышлений успевший оформить свои взгляды в труд, озаглавленный «Принципы Болгарского земледельческого народного союза», в котором каждый тезис был человеку «от земли» предельно близок и абсолютно понятен.
Кратко и доходчиво, простым, нарочито грубоватым языком там утверждалось, что всякие рассуждения о «классах» — вредный бред. Частная собственность — «движущая сила труда и прогресса». Общество делится на сословия, каждое из которых вносит свою лепту в развитие страны. Основные сословия — «кормящие» (то есть крестьяне) и «производящие» (то есть рабочие). Остальные — «военные», «образованные», «развлекающие» — сугубо вспомогательные. Теперь вопросы...
Чей вклад важнее, кого численно больше, тот имеет право на власть. А кого в Болгарии больше всех? Ага, крестьян.
А в чем основа благосостояния и развития Болгарии? Правильно, в сельском хозяйстве. Следовательно, что нужно развивать? Верно, только те отрасли, которые связаны с сельским хозяйством, а остальное купим за кордоном. А кто создает «общественные блага»? Именно, крестьяне! Стало быть, земля — тем, кто ее обрабатывает, и поровну. Но чтобы маленькие хозяйства не нищали, надлежит развивать кооперативы.
Значит, главное состоит в том, что именно крестьянству следует доминировать над «городскими сословиями», которые в меньшинстве и которых оно кормит. И никаких партий, которые забалтывают мозги честному человеку, а сами воруют и устраивают на «вкусные» места детишек. Хотя на данном этапе можно временно союзничать с попутчиками из тех, кто «чтит труд», но это пока. А вообще всё проще некуда: «земледельцы» должны воедино встать на защиту «собственных попранных интересов. [...] Земледельческая Болгария должна сомкнуть свои ряды, хорошо организоваться и настроиться на настоящую политическую жизнь, глубоко осознав свою роль и ответственность за будущее страны». За этим следовало четкое разъяснение: чем шире сеть ячеек — «дружб» — и чем скорее они станут «организованной политической силой», превратившись в «неусыпных стражей, контролеров и реформаторов», тем скорее наступит счастье.
Всем всё, надеюсь, понятно? Да. Именно. Народничество. Передержанное — на стадии перехода в корпоративизм (еще не придуманный уже живущими, но пока что не ворвавшимися в большую политику Дуче и д-ром Салазаром), но отражающее интересы села, с прямым (хотя сам Стамболийский о таком, наверное, и не думал) выводом о «войне деревни против города» как необходимом этапе для построения общества социальной справедливости. В самом полном и окончательном виде — привет Пол Поту, но с поправкой на «ты, кавказец, попляши, может, и отсыплем хлебушка»[98].
Ничего странного, что село, еще не слишком расслоившееся, очень традиционное, тянулось к Стамболийскому, а сам он, чувствуя это и просматривая отчеты с мест о росте числа «дружб», не скрывал, что, имея уже 77 тысяч человек актива, «не боится власти», готов попробовать править страной и уверен, что всё у него получится — и «крестьянская революция через выборы», и потом тоже. И будет это как минимум не хуже, чем у «государственников старой школы», ибо «из-за безумия, бесчестия и трусости демократов Болгария сегодня распята на кресте». О том, что как раз демократы вытащили страну из войны, крестьянский вождь предпочитал не упоминать, справедливо полагая, что если повторить обвинение сто раз, в него поверят-таки.
Очень скоро — месяца за три — БЗНС лег под шефа полностью. Менее резкие деятели, вплоть до самых авторитетных, отсеялись, и Стамболийский продолжал наращивать силы. Впрочем, и прочие «левые» укреплялись. Меньшевики (14 тысяч против пяти тысяч всего четыре года назад), как и положено меньшевикам, заверяли массы в том, что «буржуазные партии не пригодны для управления», править должны «представители рабочих, крестьян и прислуги» и «только республика облегчит путь к демократии и социализму», но (меньшевики же!) эта цель должна достигаться «исключительно мирными средствами». Примерно в ту же дуду дудели и радикалы, выступавшие, так сказать, за всё хорошее против всего плохого. «Мы не обрисовали для себя некий определенный строй — идеал, к которому нужно было бы стремиться, как это сделали социалисты, — провозглашали они. — [...] Но мы всегда готовы наряду с ними поддержать всё то, что в данный момент является самым лучшим, самым разумным для защиты экономически слабых, для достижения социальной справедливости».
И только коммунисты (25 тысяч активистов — впятеро больше, чем до войны) в упор ни с кем не хотели дружить. Да и с ними дружить не хотел никто, потому что их цели — диктатура пролетариата, социалистическая революция, Советская Социалистическая Республика, Балканская Социалистическая Федеративная Советская Республика и т. д., включая ликвидацию частной собственности на землю, — никого, кроме вовсе уж «низов» да романтичных интеллектуалов, в хозяйственной Болгарии не увлекали.
А дело шло к выборам, и страсти зашкаливали. Не митинговал только ленивый. «Левые», слегка грызясь между собой, дружно провоцировали беспорядки, вслед за тем требуя «убрать кровавую власть», которая всё еще не сделала жизнь сказкой. Несчастный Теодор Теодоров, политик аккуратный и категорически не склонный к демагогии, тасовал кабинет, и кабинет «левел» на глазах. А когда «полевело» и МВД, митинги, которые перестали ограничивать, вообще стали нормой жизни.
«Государственных людей», понимавших, к чему всё идет, это пугало; демократы Малинова криком кричали, что «"левые" расстались с мыслью захватить власть снизу; они вовлекают народ в еще одно несчастье — изменение общественного строя. И это происходит в то время, когда Болгария не является полноправным хозяином своей судьбы, когда враги хотят стереть болгарское племя с политической карты». Но их голоса оставались голосами вопиющих в пустыне...
Разве что коммунистов с их простым как мыло «Класс против класса!» по-прежнему опасались все, обвиняя в «насаждении анархии ради революции во что бы то ни стало», и обвиняя не без причин: митинги и стачки, которые проводила БКП, неизменно завершались масштабным мордобоем, а то и схватками с силовиками, нередко и с пальбой — в полном соответствии с предвыборным сценарием «чем хуже, тем лучше».
Но как бы то ни было, выборы были нужны. В Париже завершалась подготовка конференции на предмет «окончательного мира», и «великим силам» следовало предъявить новый парламент, никак войной не запятнанный, чтобы попытаться выговорить условия помягче. Поэтому выборы состоялись — впервые со дня объявления независимости по-настоящему демократично. Если раньше монарх утверждал правительство, а оно «делало» выборы под себя, то теперь реально высказался народ. И когда подсчет голосов был окончен, выяснилось, что Болгария «покраснела».
Впрочем, «покраснение» было разных оттенков. «Земледельцы» взяли 28 процентов голосов избирателей и 83 мандата, коммунисты — 18 процентов голосов и 47 мандатов, меньшевики — 13 процентов голосов и 38 мандатов, а всего, считая радикалов, «левица» получила 63 процента голосов и 176 мандатов. «Старые» партии фактически улетели на обочину, а право формировать кабинет царь Борис, естественно, поручил Стамболийскому.
Однако «чисто левого» правительства, появления которого — кто с надеждой, кто с опаской, кто с ужасом — ждали все, не получилось. Однопартийный кабинет не вытанцовывался никак, капелька радикалов в счет не шла, коммунистам никто ничего не предлагал, да они и сами не собирались, а вот с меньшевиками общий язык нашли бы, да они чересчур много запросили, и не сладилось.
Тогда Стамболийский обратился к «правым» аутсайдерам, которые не устояли (в конце концов, шеф БЗНС ведь был за частную собственность), и слепил-таки коалицию. Впрочем, партнеры в этом странном монстрике не значили ничего, сидя на третьих ролях, а рулили — «земледельцы», к связи с чем меньшевики, крайне обиженные «сожжением мостов» (ведь мог же и пару лишних портфелей отслюнить!), публично заявили, что «БЗНС впрягся в колесницу буржуазии», и как марксисты марксистам предложили БКП мутить воду вместе.
