Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 69)

То есть предлагался путч. Но, правда, чтобы не ставить под сомнение принцип монархии, русские дипломаты рекомендовали «не подавать вида нашего вмешательства, а только осторожно вселить в умы болгар, что не только лично король, но и вся его династия не внушают нам доверие». При этом интронизация кронпринца Бориса считалась нежелательной, поскольку, по Савинскому, «неизбежно повторится история Милана и Александра,[94] и Фердинанд явится опять, но в новой роли, злым гением Болгарии, а безвольный молодой король — его послушным орудием».

Как ни парадоксально, «принцип монархии», то есть наследование престола, никого в «оплоте монархизма» не волновал. «Всякий иностранный принц, — писал Савинский, — не только из ныне дружественных нам Домов, но даже из нашего Царствующего Дома, хоть бы и великий князь, а тем более основатель национальной династии, сделавшись болгарским королем, будет неизбежно, силою вещей, стараться увеличить территорию и мощь своей новой страны. И чем ближе он будет к нам, чем вернее нам, тем нам будет труднее противиться. Поэтому было бы практичнее всего способствовать будущему временному правительству превратиться в республиканское или федеральное. При страшной склонности болгар к политиканству такое правительство на многие годы занялось бы своими склоками, и таким образом одна из наших задач на Балканах — воспрепятствовать созданию слишком сильных государств — была бы достигнута».

Согласитесь, очень честно и прямо. Не менее, чем в «Записке» некоего Неёлова по «сербскому вопросу», где рекомендовалось учитывать, что после победы «ныне кровно близкий нам Дом Карагеоргиевичей, очистив себя участием в войне от позора 1903 года в глазах Европы, вряд ли будет по-прежнему вполне бескорыстно верен России, и в этой связи следует продумывать меры для его будущего обуздания».

Иными словами, к середине второго года Великой войны розовая пелена с глаз «питерских» упала, и они начали понимать, что «искренние чувства» Белграда, по сути, мало чем отличаются от «холодной неблагодарности» Софии. Просто-напросто «великосербам» — в сущности, изгоям Европы — в 1914-м было некуда деваться, но не затягивай Петербург с арбитражем в 1913-м в угоду Карагеоргиевичам и под кукование негошских «ночных кукушек»[95], вполне вероятно, что в 1915-м армии Николы Жекова вместе с братушками маршировали бы к проливам, на соединение с сэрами.

Впрочем, понимание это, а равно и попытки действовать, остались чисто на уровне прожектов. Героической — тут не поспоришь — борьбой с Австро-Венгрией «великосербы» честно заработали Македонию, это не обсуждалось, а следовательно, даже если бы каким-то чудом России удалось бы замутить в Софии переворот, устранив Фердинанда, смены курса все равно не получилось бы. Принять, а тем паче реализовать идею сепаратного мира ценой отказа от «третьей сестрицы» (а тут вариантов не предвиделось) было некому, в связи с чем, вне зависимости от отношения к Радославову, Рейхам и Порте, не было и «пацифистов». А те, что были, отбывали пожизненное.

А между тем события на Салоникском фронте перешли в стадию глухой позиционной войны со всеми ее сомнительными прелестями, и разговоры о мире всё явственнее звучали в кулуарах всех стран-участниц. Но решали, естественно, «старшие», а они решать были не настроены. И хотя трудно было всем, «младшим» было куда хуже. Болгария, вроде бы всех победив и добившись своего, выдыхалась.

Кризис, инфляция, спекуляция, реквизиции, продовольствие по карточкам, 880 тысяч мобилизованных (1/5 населения), похоронки — всё это не радовало. В «верхах» начинали задумываться насчет «потом», и это «потом» даже в случае победы, в которой после Февраля, а тем паче Октября в России перестали сомневаться, уже не казалось совсем уж радужным.

«Отношения между союзниками показывают наше будущее... — итожил позже профессор Данев, совсем не радовавшийся отказу от нейтралитета. — Особый режим в Северной Добрудже, остановка наших войск перед Салониками, вопрос о границе по Марице — всё это свидетельствует, что о подлинном Объединении речи быть не могло. Роль статиста, которую Болгария играла на Брест-Литовской конференции, показывает, каково было бы наше международное положение под сенью великой Германии. Во время войны Болгария эксплуатировалась бессовестным образом, и это доказывает, что ей предстояло играть одну-единственную роль — роль германской колонии».

А пока «верхи» думали о высоком, «низы» переставали понимать происходящее. Щелкая вшей в окопах, звереющая от безделья армия, решившая все проблемы, ради которых шла «на штык», задавалась ненужными вопросами. По словам Дэвида Ллойд Джорджа, «непобедимый болгарский крестьянин в конце концов окончательно понял, что все лишения и опасности переносятся им во имя господства тевтонов, а не во имя сохранения и расширения Болгарии. [...] Это укрепляющееся убеждение охлаждало ранее неугасимый боевой пыл болгарской армии. Она всё более и более утрачивала желание подвергаться опасности и лишениям бесконечной и бесцельной для нее войны».

Ну и, понятно, разговорчики в строю, дезертирство (уже не единичные, высмеиваемые и осуждаемые случаи, как раньше, а массовое), даже волнения с последующими трибуналами, штрафбатами и расформированиями. Так что когда Антанта решила все-таки оживить Салоникский фронт, болгарское командование восприняло это как подарок судьбы.

Будни войны

Бой за никому не нужный, в общем-то, холм Яребично 28-30 мая 1918 года, когда 49-й пехотный полк под шквальным огнем тяжелых французских калибров двое суток отражал атаки трех греческих дивизий и в конце концов лег почти в полном составе, по мнению военных историков, «был бесполезен со стратегической точки зрения, но оправдан в высшем смысле. Армия обрела новых героев, память которых взывала к отмщению, обрела веру в себя и духовно окрепла».

Зато в софийских кулуарах всё было совсем не слава Богу. Министры нервничали, подавали в отставку, правительство раскололось и... «Радославов, — вспоминает один из членов кабинета, — так долго заблуждался насчет дружеского расположения к нему царя Фердинанда, считая, что стал незаменимым, что никоим образом не допускал даже мысли, что будет сменен [...] и мне сказал, что он опять образует следующий кабинет. Однако он ошибался». И действительно, вопреки всем ожиданиям царский мандат получил — кто бы мог подумать! — Александр Малинов, лидер тех, кого раньше называли «русофилами».

Это означало, что Фердинанд, лично всё еще веря в непобедимость Рейха, решил все-таки щупать почву на крайний случай. Естественно, «с позиции силы» — не на предмет сепаратного мира любой ценой (Болгария далеко не была побеждена, и для Малинова «македонский вопрос» был не менее принципиален, чем для Радославова!), а насчет возможности «мира сильных», то есть без победителей и побежденных, с компромиссами и уступками, исходя из того, что Вена, сознавая, что «младший» Рейх вот-вот поползет по швам, тоже искала варианты.

В общем, не без логики, да только с запозданием. Если еще в начале 1918 года в столицах Согласия считалось возможным Австро-Венгрию, обкорнав, все-таки сохранить, то летом там пришли к выводу, что «лоскутную империю» лучше порвать на национальные лоскуты, с которыми будет проще. И для Болгарии, поскольку сама по себе она для Антанты проблемы не представляла, оставался только один выход: сепаратный мир любой ценой, не глядя на присутствие в стране частей рейхсвера, с переходом на англо-французскую сторону и ударом по немцам, чего бы это ни стоило. Но такой вариант был невозможен: для болгарских элит, да и народа, как бы он ни устал, слово «Македония», а для болгарских военных слово «честь» не были пустыми звуками.

А между тем, пусть это еще не все понимали, the end[96] приближался. 14 сентября пополненные, свежие, прекрасно подготовленные войска Антанты начали наступление из Салоник. Ситуация складывалась по всем статьям не в пользу болгар, но Никола Жеков, предвидя такой вариант, за две недели до того подготовил план фланговых контрударов в районе Добро Поле, где, по его расчетам, прорыв в случае наступления всё же должен был случиться.

Будь он на месте, вполне вероятно, наступление противника провалилось бы. Однако за неделю до того, 8 сентября, командующий, три года подряд не знавший поражений, был отправлен в венский госпиталь в связи с приступом острой сердечной недостаточности, а его помощник, генерал Тодор Тодоров, слишком привык быть вторым. Досконально и успешно реализовав наработки Жекова, далее он запутался, не понимая, что делать, и к вечеру 15 сентября небольшой и не очень опасный тактический прорыв неприятеля начал расширяться.

Болгары отступали, огрызались, цеплялись за высоты, переходили в контратаки, но, не имея боеприпасов, которые почему-то не подвозили, снова вынуждены были отступать, а войска Антанты успешно преследовали их, применяя кавалерию и авиацию. К 20 сентября прорыв превратился в «распахнутые ворота» шириной до сорока пяти километров и на 40 километров в глубину, — и, ясное дело, вдребезги разлетелись надежды Александра Малинова, человека с бесспорной репутацией «латентного антантофила», спасти то, что еще можно было спасти. Ведь с такой прорехой в обороне возможная переговорная позиция была на порядки хуже, чем если бы этого не случилось.