Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 64)

В итоге, впрочем, стороны все-таки сошлись, и партнеры в фесках, уныло кивнув, согласились отдать Болгарии несколько небольших, но очень важных участков Восточной Фракии — долину реки Марица, то есть все села, населенные славянами, аж до окраин Одрина, да еще и очень важную железную дорогу, — и всё это всего лишь за нейтралитет. Однако политики «старшего» Рейха смотрели не на один шаг вперед, а гораздо дальше, и примирение Порты с Болгарией было для них только лишь стартовой площадкой очередного этапа.

Естественно, воспользовались новым окном возможностей и в Софии. В конце июня, когда все нюансы конвенции с турками были проговорены и началась работа над документами, Радославов аккуратно слил некоторые детали в прессу, подчеркнув, что «главная тенденция внешней политики Болгарии не изменилась. В интересах Болгарии — сохранять нейтралитет, принятый согласно с желанием Тройственного Согласия. Может ли такое положение длиться бесконечно? Думаю, что нет, но...» — и дальше завел речь про условия, на которых вступление в войну возможно. «Болгарский народ единодушен в требовании Македонии — этой болгарской Эльзас-Лотарингии, писал он и очень четко добавлял: — Чтобы решиться на новую войну после того, как две уже стоили так дорого, Болгария должна знать, что она получит. Болгария в настоящее время ведет переговоры только с Четверным Согласием, а также с Турцией по вопросу о Фракийской железной дороге».

Таким образом, впервые за год из уст одного из болгарских лидеров высшего уровня прозвучало заявление о том, что «при некоторых условиях принципиальный нейтралитет перестанет быть безусловным принципом». Очень мягко, предельно сослагательно, но прозвучало. И это был явный намек Антанте на то, что ее хитрую игру в Софии понимают и обмануть себя не позволят.

С этого момента процесс большого торга вышел на новый уровень, и болгарам предлагали больше, чем кому бы то ни было, а они, принимая предложения, не связывали себя никакими окончательными обязательствами.

Больше того, спустя почти полтора месяца — в конце августа, когда соглашение с Турцией уже подготовили и подписание вот-вот должно было состояться, премьер, пригласив посла империи, сообщил ему, что «Порта делает шаг навстречу, по доброй воле восстанавливая справедливость», после чего, как вспоминает Савинский, «назвав эти уступки своей idee fixe, пояснил, что они сделаны за нейтралитет — только за нейтралитет, без всяких обязательств со стороны Болгарии [...] и выразил надежду, что страны Согласия отнесутся к этому мирному приобретению болгар с пониманием, а сам он не станет возражать, если я лично поставлю в известность других послов».

Ход, безусловно, филигранный, бивший сразу нескольких зайцев. Сливая информацию послам Антанты, Радославов показывал, что покупатель у него есть, и надежный, но еще не поздно поторговаться и получить желаемое за правильную цену. А сливая ее не напрямую, но через посла империи, он давал понять всем — и в первую очередь Петербургу, что, в отличие от Парижа и Лондона, даже сейчас считает Россию субъектом сюжета, не считаться с которым нельзя, тем самым пробуждая симпатии на Неве и успокаивая собственных «русофилов». Ну а что при этом не было сказано ни слова о том, что взамен за услугу посредникам обещано заключение конвенции и с Союзом, так ведь дипломатия, господа, дипломатия — об этом пока что никому не следовало знать.

Однако вместе с тем в августе произошла так называемая генеральская рокировка. С поста министра обороны убрали генерала Фичева, заменив его генералом Жековым, и смысл этой перестановки для всех, кто хоть как-то разбирался в пасьянсе, был совершенно ясен. Дело не в том, что один был большим «русофилом», чем другой (от «русофилов» верхушку армии полностью почистили, влиятельного генерала Иванова отправив в запас, а генерала Радко Дмитриева, пророссийского на 146 процентов, отправив послом в Петербург), а в разнице подходов к вопросу о войне.

Если Иван Фичев исходил из того, что «Антанта непобедима, потому что в ее составе Россия, которую невозможно победить», и потому был твердым сторонником «активного нейтралитета до конца», то Никола Жеков, бывший «русофил», навсегда ушибленный Берлинским конгрессом и Второй Балканской (в которой он по болезни не участвовал, в связи с чем не испортил себе репутацию), напротив, истово верил в неизбежную победу немцев. До какого-то момента к его мнению прислушивались, но умеренно, всего лишь принимая к сведению, однако после потрясшего всех летнего провала России, миф о непобедимости которой рухнул, по всему получалось, что он прав. И после того как Фичев, подтвердив в беседе с царем свою точку зрения, но не найдя монаршего понимания, подал в отставку (как и накануне Второй Балканской), Жеков получил портфель.

Никола Жеков

А тем временем с турецко-болгарской конвенцией дело продвигалось. Турки сомневались, не хотели, но высадка десанта на Галлиполи поставила точки над «ё». 6 сентября договор был подписан, и тем самым все разногласия между двумя странами были закрыты. Общий объем уступок, конечно, не шел ни в какое сравнение с первоначальными запросами Софии, но даже в усеченном виде пакт — а он не был секретен, и его тотчас распиарили — укреплял позиции болгарского правительства, поскольку, черт возьми, Радославов и Фердинанд показали себя «собирателями земель» и «вызволителями болгар». Причем обошлось без крови и без затрат, всего лишь обмен на отказ от вражды.

Однако никто (даже в Народном собрании и кабинете министров), кроме узенького круга посвященных, не знал о том, что в этот же день — ибо таково было условие — состоялось подписание и другого договора — о военном союзе между Болгарией и обоими Рейхами, на условиях, для Болгарии, мягко говоря, шикарных. О том, что София обязана воевать, речи не шло. Всё очень мягко, без императивов: «в случае, если...», «при известных обстоятельствах...» и т. д. Конкретно только «благожелательный нейтралитет», но этот статус был официально зафиксирован впервые. К этому прилагалась масса очень выгодных пунктов про «финансовую и материальную помощь», а на тот самый «случай», в котором «если», — вообще златые горы. Кроме Сербии, никакой войны ни с кем, кто не объявит войну Болгарии (читай: с Россией воевать не надо!). Но при этом — «вознаграждение» за счет Греции и Румынии, если они вступят в войну за Антанту, «хотя бы даже Болгарии не пришлось с ними воевать». «Спорная» и «бесспорная» зоны Македонии — однозначно, а до кучи еще и «вкусные» куски сербских земель в качестве бонуса, с совершенно четкой тенденцией на полное обнуление Сербии.

То есть в этом договоре было всё то, чего при всем желании не смогло бы дать Согласие. Даже уболтай оно Белград на передачу соседям всей Македонии, «великосербы» получили бы взамен что-то покруче, с выходом к Адриатике, а такое Фердинанду совсем не нравилось. Как вариант, он готов был делиться с Черногорией, отдавая всё, не доставшееся ему, Негошам, но Карагеоргиевичей считал необходимым зачеркнуть навсегда. В общем, как признавал позже профессор Данев, «в этом договоре решался скорее вопрос об исчезновении Сербии с карты Европы, чем о болгарском Объединении».

И вот тогда — ничто тайное в тех условиях не оставалось тайной надолго — Согласие наконец встрепенулось. 14 сентября в Софию пришло совместное предложение Франции и Англии о «готовности гарантировать» Болгарии возвращение Сербией всего, что Белград оттяпал по Бухарестскому миру. Но и только — а Рейхи предлагали гораздо больше.

Кроме того, обязательным условием Антанты являлось немедленное, без всяких «нейтралитетов», выступление против Турции. Наличие болгаро-турецкого пакта французов и англичан не волновало вовсе, и на принятие решения Софии были даны ровно сутки. В случае отказа или размышлений «хотя бы на минуту дольше» предложение аннулировалось. И даже при таком варианте не исключено (есть намек у Радославова), что болгары согласились бы, но документ не был подтвержден сербами, а на вопрос о том, в курсе ли Россия, Александр Савинский глубокомысленно пожал плечами. От России уже не зависело ничего.

Короче говоря, кидком не просто пахло — воняло за версту. Поверить на слово означало сделать необратимый шаг, а между тем немцы уже подтверждали, что им можно доверять. Хотя никто в Софии не сомневался, что турки будут тянуть с передачей земель по максимуму, а это даст дополнительный простор для затягивания партии, эмиссары «старшего» Рейха, буквально пиная чиновников Порты, заставили их сделать всё за неделю. И отступать было уже некуда. Как отметил Пауль Вейтц, официально корреспондент «Франкфуртер Цайтунг», а фактически глава резидентуры Рейха в Стамбуле, «Германия выиграла Болгарию, сделав то, что Антанта, обещая, не была в состоянии и не хотела сделать».

И тем не менее даже в середине сентября, когда, казалось бы, остановить бизона было невозможно, Игра продолжалась. В Народном собрании драли глотки, но скорее для порядка. Влияние депутатов практически сошло на нет, и Раймон Пуанкаре, президент Франции, по этому поводу ехидно заметил, что «пересматривают формулировки, вносят одно предложение за другим. Но чем дальше победа, тем беспомощнее дипломатия».