Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 63)

Плохое объяснение. В конце концов, это государь был чистокровным немцем, а Фердинанд, если уж на то пошло, по маме Клементине — француз без малейшей примеси. Но не станем упрекать Александра Александровича — он, дипломат «ламсдорфской» школы, плохо знал Балканы. А вот Анатолий Неклюдов, зная хорошо, понимал, что «все болгарские политические деятели — вне различия партий — являлись верным отзвуком народных черт и народных вожделений, так что великая власть монарха была потому лишь велика, что царь, принимая решения, опирался не столько на партии, сколько на чаяния народа». Тем болгарская власть и была сильна.

Да, безусловно, и это подтверждает сам Радославов в мемуарах, «цель была соединиться. При большом недоверии к Британии, при неприязни к России, впитанной смолоду, мы могли бы обнажить меч против тех, кто был для нас идеалом. Но Антанта не оставляла нам этого выхода, а Россия, спохватившись, помочь не смогла, напротив, убедилась, что к ее мнению никто из "друзей", в том числе и сербы, прислушиваться уже не намерен».

Собственно, этим и объясняется всё дальнейшее. А чтобы было совсем уж понятно, позволив себе то, чего не позволял здесь ни разу, отклонюсь от уже случившихся фактов к чистым домыслам.

Сам по себе разрыв единого народа на части под внешним давлением есть явление нехорошее, но в мире, чего уж там, бывает всякое. И живя на два дома, терпят, и на три, случается, тоже. Даже порой не так уж худо живут. Но давайте представим себе сюжет фантастический, ни при каких вариантах невозможный, потому что такого не может быть. Даже не знаю...

Ну, положим, под боком у России, неважно где, какие-то вовсе уж продажные шкуры ради своих шкурных интересов и с подачи заинтересованного «дяди» начинают щемить русских. И не как-то «прилично», слегка ограничивая в правах, а по-взрослому, «дерусифицируя» огнем и мечом, убивая и бросая в застенки несогласных, запугивая робких и промывая мозги оголтелой пропагандой, превращая людей во что-то агрессивно-послушное, способное себя уважать только после отречения от собственного прошлого, принявшее какие-то корявые правила и признавшее Россию вековечным врагом.

Бред, конечно, не спорю. Но я ведь сказал, что буду сгущать по максимуму. И вот если допустить, что такой бред вдруг воплотился в реальность, излишне, видимо, говорить, что Москва не захочет, не сможет, не позволит себе остаться в стороне. Любая — вымотанная, обессиленная, коматозная — вмешается. Так или иначе, но на произвол судьбы не бросит, а если погибающие еще и зовут, то тем паче. А если Россия при всем этом такова, какова она есть сейчас — мощная, стабильная, вставшая с колен после тяжелых передряг, так о вероятных действиях ее, думаю, и упоминать не стоит.

Иначе, согласитесь, если бы нечто подобное случилось, не могло бы быть, потому что государство, не принимающее в такой ситуации мер, либо в агонии, либо вообще мыльный пузырь. И такой подход не одной лишь России свойственен. «Невозможно представить, — пишет Карло Лодовиччи, — Кавура спокойно наблюдающим за превращением итальянцев Калабрии в неких "неаполитанцев", чуждых Италии, как невозможно представить Бисмарка, покорно принявшего превращение баварцев или саксонцев по воле англичан в новый народ, чуждый германскому массиву». И он, видимо, прав.

Дело, если подумать, не в отторжении земель. В принципе ведь после Второй Балканской сам Тодор Александров, фанатик Объединения, писал, что «не так важно для нас подданство, как чтобы македонские болгары остались болгарами, духовно связанными с Болгарией». Но, наблюдая за процессами сербизации, романизации, эллинизации, осуществляемыми к тому же спешно, тупо, глумливо, жестоко, оставаться в стороне София не могла, тем паче что Белград, Афины и Бухарест, лихо выстраивая на не сербских, не греческих, не румынских территориях Велика Cpбиja, Ϻεγαλη 'Еλλας, România Mare,[90] считались в Европе вполне белыми и пушистыми, при том что Софии о таком и думать воспрещалось (а ведь «Велика България» отличалась от всех этих проектов разве что тем, что предусматривала соединять только болгарские, населенные болгарами земли).

Пренебречь этим, даже за очень мощный бакшиш, означало убить себя об стенку — политически, да и не только. Бесспорно, «сливки общества» из окружения Фердинанда, не продвигавшего людей, на которых не было компромата, как и сам царь, любили деньги настолько, что практически все ключевые министры кабинета Радославова, включая премьера, и большинство генералов не по разу побывали под следствием по подозрению в коррупции, а кое-кто даже и оттоптал зону. И тем не менее...

И тем не менее сводить их личные мотивы только к «неудивительно — все их совращали деньгами», как это сделал Джордж Бьюкенен, — значит либо ничего не понимать, либо как минимум намеренно упрощать. Ибо платили все (кроме разве что России), и Антанта готова была платить за смену вектора гораздо больше, а уж знаковым «германофилам» (в отличие от «русофилов» на мзду падким) и попросту много, — а позицию не меняли. Мучились, страдали, но стояли на своем: «Македония — наша, и мы — ваши».

Без вариантов. Ибо у того поколения, рожденного до Освобождения, воевавшего за страну и связанного с «третьей сестрицей» тысячами нитей, даже продажность имела границы. И так же как подкупом нельзя, вслед за Жаном Панафье, послом Франции, и Александром Савинским, объяснять общественные настроения, переть против которых элиты не смогли бы, даже если бы захотели, нельзя говорить и о том, что «несмотря на свою грубость, немцы нашли слабую сторону здоровой и практической болгарской натуры; они поняли, что мегаломания — уязвимое место болгар, и не упускают случая играть на этой слабой струне...». То есть, возможно, конечно, и «мегаломания», но ровно в той мере, в какой «мегаломания» — стремление Рейха собрать под свою крышу всех немцев или истерика «lа belle France»[91] насчет Эльзаса и Лотарингии. Особенно если иметь в виду то, что, учитывая фактор беженцев и фактор ВМРО, нейтралитет или союз с Антантой ценой отказа от Македонии в конечном итоге вполне могли вылиться во внутреннюю нестабильность, если не в гражданскую войну. А чтобы заставить народ забыть такие вещи, нужно ломать через колено даже не одно поколение, а два, если не три.

Так что, как верно констатировал спустя несколько лет после Великой войны граф Иштван фон Буриан, преемник Леопольда фон Берхтольда на посту министра иностранных дел в Вене, «если бы Болгария осталась нейтральной, ей пришлось бы отказаться от своей национальной программы, чего общество сделать не могло. Вопрос стоял только "с кем идти". Реальность сложилась так, что ей было суждено идти только с нами». Но, правда, летом 1915 года, вплоть до середины августа, реальность всё еще могла сложиться по-всякому.

Если не разбираться в деталях, безумно интересных, но лишних, наилучшим образом разъяснена ситуация июля-августа в мемуарах Джорджа Бьюкенена: «Несмотря на то, что в Софии и Белграде продолжались переговоры, с каждым уходящим днем наши планы становились всё более безнадежными. Позиция России во Второй Балканской войне не была забыта в первой столице, в то же время после падения Варшавы и Ковно дело союзников казалось проигранным. Король Фердинанд [...] был не таким человеком, чтобы связать себя с проигравшей стороной, тем более что Германия готова была заплатить ему двойную цену по сравнению с той, которую ему предлагали союзники за сотрудничество».

И это, отмечу, чистая правда. Пока Лондон с Парижем (мнение Петербурга уже серьезным не считалось) плели словесные кружева, в полном смысле слова навязывая свои условия, казалось бы, моське, Берлин делал реальное дело, всем своим видом показывая, что имеет дело со слоном — небольшим, но важным. И это неудивительно: руководство обоих Рейхов, прекрасно понимая, чем может кончиться затяжная война, которая и так уже затянулась, делало ставку на пусть запоздалый, но решительный удар и крайне нуждалось в помощи Софии.

«Болгария не заслуживает пренебрежения. Болгарская армия, несомненно, лучшая из местных. Без Болгарии мы не добьемся прорыва на Балканах, без Болгарии мы не сможем удержать Дарданелл», — категорически указывал в это время Ганс фон Вангенгейм, и то же самое, в унисон, писал Альфред фон Тирпиц. Поэтому в ходе переговоров — не о союзе даже, ни в коем случае, а всего лишь о нейтралитете — представители Рейхов соглашались на всё, сперва в рамках разумного (все земли, где говорят по-болгарски, хотя бы и на диалектах, должны быть болгарскими), а затем уже и вне рамок (берите столько Сербии, сколько сможете унести). При этом они еще и давили на Стамбул, требуя «частично компенсировать нарушение Лондонского мира», то есть отдать болгарам часть отбитого в 1913-м и на том окончательно закрыть все старые споры, открыв новую главу.

Идея была, что и говорить, красивая. К тому же хотя софийский политикум в период Второй Балканской и оценил умеренность Порты и отношение к туркам стало несколько лучше, назвать его хорошим не рискнул бы никто — разве что на фоне отношения к сербам и румынам. И это в «верхах», а для «низов» турки по-прежнему оставались турками. С другой стороны, и в Стамбуле болгарам не особо доверяли. Так что берлинским дипломатам пришлось проявить чудеса кнута и пряника; главный переговорщик Рейха по ходу дела даже погиб, но немцы — чудо чудное! — сочли за благо замять дело.