А далее всё уже шло само собой, силою вещей. 14 октября 1915 года София объявила войну Сербии — с указанием, что ни с кем больше воевать не хочет. Болгарские войска перешли сербскую границу, а утром 15 октября, на несколько дней опередив «собратьев во Антанте», Россия объявила войну Болгарии. Меньше чем неделю спустя суда Черноморского флота обстреляли Варну, не причинив особых разрушений, но расставив все точки над «ё».
И российская пресса взревела. Лучшие публицисты страны, все как один сплошь патриоты, вообще целый год, практически со старта военных действий, возмущались «ударом в спину со стороны Болгарии, ответившей черной неблагодарностью за Освобождение», то есть тем, что София осталась в стороне, а не сразу же вступила в войну на стороне империи, чтобы помочь «братской, славянской, православной, сделавшей ей столько добра Сербии и ее доброму старому королю».
«Болгарский "нейтралитет", — писали "Ведомости" в сентябре, — сшит белыми нитками. [...] И без мобилизации, без официального соглашения с Турцией очевидно болгарское предательство, игра в руку немецким родственникам царя Фердинанда. [...] Дальнейшие шаги болгарских предателей могут быть только в том направлении, что они либо врасплох нападут на злосчастную Сербию, либо пропустят австро-германские войска через свою территорию к Константинополю». А знаменитый Лев Тихомиров еще в августе отметил в дневнике: «Болгария вступила с Турцией в соглашение. И как знать — эти болгарские Иуды не ударят ли на нас открыто?».
Теперь же, подхватив официальную линию, заданную в Манифесте, ведущие патриотические публицисты и вовсе вошли в полную симфонию. Общим местом стало вспоминать давние, еще в 1888-м сказанные слова Дмитрия Иловайского о недопустимости «утверждения немецко-католической династии в православной славянской стране, освобожденной потоками русской крови». На все лады склоняли и МИД, как писал Дмитрий Бодиско, «подобно слепцу, прощелкавший Болгарию».
«Болгария — против России! — возмущалась консервативная "Земщина". — Против России, освободившей Болгарию из-под турецкого ига, создавшей на своих костях и крови ее независимость!.. Но этого мало, Болгария выступает против России в союзе с Турцией, которая в течение пяти веков держала ее в унизительном рабстве, насиловала ее женщин, оскверняла ее храмы!.. И это не злословие — это быль!» И так далее, с общим выводом: «Сколько оскорблений должно было испытать русское народное чувство, прежде чем истощилось долготерпение благодушного русского народа и он решился с горечью отвернуться от созданного им государства, которое своим освободителям и всему славянству отплатило черной неблагодарностью, коварством и изменой!».
И опять с упоминанием Иловайского: «Но кто же более виновен в создавшемся положении? Не наша ли дипломатия, допустившая отдачу Болгарии во власть принца Баттенбергского, а затем Кобургского... На что же рассчитывал князь Горчаков, соглашаясь освобожденных болгар от турецкого ига отдать под иго врагов славянства? Что же он думал, немецкие принцы будут защищать славян от порабощения их Австрией и Германией?». В итоге, констатировало издание, «свершилось то, что и должно было свершиться» и «мы же это подготовили по своей расхлябанности, вечно гоняясь за призраками и политическими утопиями».
Доставалось, короче, всем. И МИДу, который «всё прозевал и всё прохлопал», и «болгарофилам» типа Павла Милюкова, «более доверявшего коварной Болгарии, чем милой, кроткой Сербии», и болгарам в целом, которые «народ маленький и по территории, и по духу, но самолюбивый и одержимый манией величия, позволяют себе мечту о Царьграде, который был и есть принадлежность России». Доходило даже до эсхатологии: дескать, всему виной «отход Церкви Болгарской от Церкви Константинопольской», а то и «признаки старой ереси богумильства, что и доказали, предательски напав на невинную православную Сербию». И вообще, не относятся болгары «к семье славянской, но являются потомками гуннов, несколько в свое время ославяненных».
Иными словами, «предателей болгар» распинали оптом и в розницу, мельчайшие же попытки рассмотреть вопрос в «недоброжелательном к делу Согласия ракурсе» карались немедленно и строго. Скажем, размышлять о причинах случившегося, обращаться к истокам вопроса или, еще хуже, упоминать, что все-таки не Болгария объявила войну России, а совсем наоборот, и даже обмолвиться, что Фердинанд не вполне немец, а по маме Клементине — чистокровный француз, внук Луи-Филиппа, считалось дурным тоном. Зарвавшихся резко одергивали.
А когда влиятельный «Колокол» объективности ради позволил себе аккуратно указать, что «болгарское поведение объясняется не одними кознями Фердинанда. Македонию, бесспорную и спорную, желают получить и "австрофилы" и "русофилы" Болгарии; это требование народа болгарского. [...] После братоубийственной бойни 1913-го нам предстояло выбрать или Болгарию, или Сербию; здесь компромисса не найти — Австрия знала это. Дипломатия наша стала на сторону Белграда — то диктовали интересы России; с того момента Болгария выступила против нас, сначала тайно, ныне же и явно» (вполне адекватно, правда?), газету мгновенно подвергли такой обструкции, что редакция долго и униженно каялась.
В принципе, понятно. Война не предполагает объективных разбирательств, тут рефлексировать вредно. И тем не менее, думаю, нынче, сто лет спустя, есть смысл попытаться понять и другую сторону, — и можно предложить сделать это, основываясь не на трескучей публицистике, не на официозных статьях, не на политических декларациях, а на точке зрения человека, всей жизнью своей доказавшего, что в недостатке симпатий к России его упрекнуть просто невозможно.
I. Младенцем был я, а и ныне помню:
в каморке нашей бедной, темной, скромной
висел рисунок, выцветший за годы,
как старая священная икона.
Вверху его — роскошная корона,
под ней — орел двуглавый, сильный, гордый.
И мать моя в те времена нередко
брала меня на руки, чтоб я, детка,
увидел также лик, святой и старый.
Она шептала нежно мне: «Сынок,
ты дядю поцелуй, царя болгаров,
целуй его, как деда своего».
Я с детства полюбил его портрет.
Когда ж я повзрослел на пару лет,
мне тятя о царе давал ответ:
что бедным людям он одна опора,
что злого турка он прогонит скоро,
что без него спасения нам нет.
Когда же нас разгневанный тиран
«собаками московскими» назвал,
я правоту отца душой сознал.
Я верил, что придет свобода к нам:
известно, если кто-то где-то плачет,
Москва ему на помощь тотчас скачет.
II. И так я с детства ту святу идею
и веру ту святу в душе лелею.
Я — взрослый — жду, к возмездию готов,
и весь народ болгарский свято ждет,
когда могучий, добрый русский зов
ночь злого рабства нашего прервет.
Мы ждем его, как раб свободу ждет
в последний страшный час своих мучений,
как бедный Лазарь голос ждал спасенья
во чреве темном гроба своего!
Везде, везде, где слышен горький вздох,
где слезы капают у вдов,
где звон кандальный раздается,
где кровь единоверцев льется,
где мученик взывает к мести,
где нечестивец дев бесчестит,
где участь жалкая сирот,
отцов удел — кровавый пот,
где храмы с селами в руинах,
где кости грудой на равнинах —
при Тундже, Тимоке и Вите;
повсюду, где народ забитый
на север взор свой обращает,
одна надежда всех питает;
повсюду, где царит унынье,
по всем болгарским селам, нивам
одно лишь слово слышим ныне,
и стон один, и зов: Россия!
III. Россия! Как же нас, болгар, пленит
святое, милое, родное имя это!
Оно во мраке нам бывало светом, 
